Лилея
Шрифт:
Как бы хотелось соорудить букет и венок новобрачной из святых лилей! Но лилеи отчего-то уж несколько дней не являлись из земли.
Рассвет выдался не по осеннему солнечен. Яркие лучи тепло сияли над холодным простором океана, по серому песку прибрежной полосы.
Желая добиться хоть какого-то сохраненья звука, а также и уберечься от ветра, отец Роже собрал походный алтарь под сенью наклонной скалы. Под ним он заложил на особой подставке ковчежец.
– А прямиком за алтарем ход в пещеры, - сказал ей Анри де Ларошжаклен.
– Враг может его заметить, но толку
– А скоро ль еще одна свадьба, Анри?
– спросила Нелли вроде бы невпопад.
– Скоро Элен, но нам с Туанеттой жаль, что Вас на ней не будет. Но не дело кораблю долго болтаться тут на якоре. А другого рейса Вы, поди, ждать не захотите.
– Долгие проводы - лишние слезы, так у нас говорят, Анри.
– Эх, будь Туанетта здесь сегодни, можно было б сразу две свадьбы сыграть. Но Вы можете быть покойны, моя северная богиня. Свадьба не замедлит до Адвента, и все будет хорошо.
– Еще как хорошо, Анри!
– Нелли всплеснула руками от радости.
– Как я нонче об этом мечтала, взгляните!
Из серого песка под скалою поднимался цветок - вовсе маленькой и беззащитный по осени, напоминающий перламутровым своим тоном одну из соседок-ракушек.
– Анри, это же цветок для Параши! Свадебный цветок! Ну, что ж Вы медлите, сорвите его мне! Не могу же я за алтарь заходить!
Нелли подпрыгивала от нетерпения. Молодой предводитель шуанов, смеясь, приблизился к цветку, преклонил перед ним колено и бережно сорвал.
Перехватив лилею, Нелли бегом воротилась в домик, где Параша и Катя уж завершали немудреные приготовления.
– Парашка, вот он, цветок короля! Может статься, что и последний на французской земле! Катька, куда лучше - на корсаж или в куафюру?
– В волоса, - отозвалась цыганка, перебирая ловкими пальцами льняные косы Параши.
– Вишь, я их ракушечными-то бусами перехватила да кверху подняла, хорошо будет.
И верно, с лилеей в волосах, переплетенных живым перламутром, получилось лучше не надо. Нужды нет, что на ногах деревянные башмаки, Парашу они нисколько не портили. Горделивой красавицей стояла она в дверях, высокая, с высокой куафюрой, словно странно отрешенная от обыкновенных своих забот. Нелли и Катя болтали от волнения наперебой, не сразу и заметив, что подруга не вымолвила ни слова.
– Эй, ну где вы там, - сердито позвал снаружи Роман.
– Меня дедушка Антуан просил поторопить, уж отец Роже готов.
– Ну, тоже свадьба называется, - в сердцах воскликнула Катя.
– Ни заплачек спеть некому, ни пряников нет для выкупа невесты!
– А по мне так лучше и не бывает, - сериозно возразила Нелли.
– О таком внукам и правнукам сказывают.
– И то верно.
Сопровождаемая подругами, Параша спустилась крутой тропою, идущей в расселине скал. Мужчин было поболе - девятеро, считая Романа. Благодаря тому свинцовый день сделался вдруг ярок, словно на серый берег села стая сказочных Жар-птиц: шуаны вывернули козьи свои куртки казовой стороною наружу.
– Вот это красота, и цветов не надо!
– восхитилась Катя.
Чем
Отец Роже уж нес к алтарю литургическую свою утварь, покуда обернутую в белый холст. На нем был белый, шитый серебряными нитями короткий плащ с капюшоном, Нелли не знала, как такое одеянье называется.
Отвесив изящный поклон, господин де Роскоф взял Парашу за руку и подвел к Ан Анку, уж стоявшему пред маленьким алтарем. Скромная невеста встала рядом с нарядным женихом. За нею подошла Катя, а за Ан Анку встал Ларошжаклен.
Голова Ан Анку была непокрыта и ветер вовсю трепал его длинные русые волоса.
– Veni, Creator, Spiritus,
Mentes tuorum visita
Imple superna gratia,
Quae tu creasti, pectora, - начал отец Роже.
– Qui diceris Paraclitus,
Altissimi donum Dei,
Fons vivus, ignis, caritas
Et spiritualis unctio, - стройно откликнулись шуаны.
Tu septiformis munere,
Digitus paternae dexterae,
Tu rite promissum Patris,
Sermone ditans guttura, - далёко разносилось над древними водами.
Вдали реял парус корабля. Шлюпка, уж весь день снующая меж берегом и судном, на сей раз отлеплялась от борта.
Отец Модест, отошедший к воде, не молился со всеми, но лицо его выдавало волнение чувств.
Словно все было уже когда-то, и эти волны, и эти скалы. Словно так же, шумом океана, величественно звучала латынь, понятная Нелли на треть, ежели не меньше.
Но латынь вдруг оборвалась.
– Хочешь ли ты, Мартен, добровольно и без принуждения взять в жены сию девицу, которая пред тобою?
– на скверном своем французском вопросил отец Роже.
Ничегошеньки в первое мгновение не поняв, Нелли даже огляделась по сторонам. Какой такой Мартен, откуда он взялся? Тут же столкнулась она глазами с Катей и подавилась решительно не подобающим смехом. Вот балда-то! Ей что, надобно было, чтоб пред святым алтарем человека назвали Призраком Смерти?
– Volo, - ответил тот по-латыни.
Вот уж, все-таки, конфуз. Выходит она так и не удосужилась за все минувшие месяцы спросить, как зовут Ан Анку? Получается, что так… Ох уж эти бретонцы со своими прозвищами, что прилипают к ним ровно вторая кожа!
– Хочешь ли ты, Прасковия, добровольно и без принуждения…
Ну как же она раньше не догадалась, вить не было дома никаких Мартынов! Хорошо хоть, кроме Катьки никто не знает.
– Volo, - твердо, словно и ей латынь не была в диковинку, ответила Параша.
А отец Роже продолжал допытывать их по-французски о любви и уваженьи, о верности и помощи до гробовой доски. А затем снова зазвучала латынь. Шуаны благоговейно молились, нарядные в расшитых своих куртках, и очень скромно глядел меж ними король Людовик в саржевом своем коричневом одеянии. Он тоже молился, стоял меж господином де Роскофом и Жаном Сентвилем. Оба его не видели.