Лилея
Шрифт:
ГЛАВА XXXVIII
Лагерь шуанов ликовал так, словно обрели белые не маленького русского дворянина, а не меньше, чем собственного своего короля. Никто не мерил порох, расточительно потраченный на зряшную пальбу в воздух. Особенно усердствовали Вигор де Лекур, Анри де Ларошжаклен и Жан де Сентвиль. Кому-то пришло в голову сопроводить стрельбу дуденьем в охотничьи рожки. Ну, трепещите, синие! От эдакого шума небось сделаете
Старик по имени Гульвен надумал вытащить на улицу столы из нескольких домов и составить рядком в один. Морской Кюре не менее деятельно отгонял всех от сего длинного стола, торопясь отслужить благодарственный молебен.
В часовенку все не влезли, большая часть народу молилась снаружи, прямо на площади. Не было средь прочих только Ан Анку, появившегося к концу молебна с несколькими пестренькими куропатками в сумке.
– Все ж добавка к гусю.
Нелли щасливо рассмеялась: крестьянин он крестьянин и есть. Не таков Ан Анку, чтоб тратить добро без пользы. Покуда дворяне ребячились, он пострелял с толком.
Наконец суматоха улеглась и господин де Роскоф занял почетное место во главе стола.
– Сядь-ко со мною рядом, маленькой византийский римлянин, - сказал он несколько темно.
– Хоть разгляжу толком, каков ты есть. Во всяком случае ты глядишь заправским шуаном.
Елену хотели усадить по другую руку господина де Роскофа, но она уперлась - села местом ниже, рядом с братом. Вместо нее усадили отца Модеста, хоть он и порывался самым обязательным образом сеть ниже отца Роже. Наконец расселись все.
– За щасливый исход поисков нашей Элен де Роскоф!
– Ларошжаклен поднял деревянную плошку словно хрустальный бокал. Лицо его сделалось вовсе мальчишеским.
– Ура!!
– Ур-ра-ра!!!
– Ненавистный для синих клич дружно загремел над застольем.
Как же велика в сердце человеческом потребность в радости, невольно подумала Елена, не в силах оторвать взора от брата, который, нимало не смущаясь всеобщим вниманьем, расправлялся с крылышком. Один мальчик жив-здоров, всего один, из сотен сгинувших. А сколь согреты этим все, считая и огрубевших в военных буднях мужчин! Никогда не забыть ей сего веселого утреннего пира под открытым небом, разгоряченных лиц, слетающего с уст пара, шуток и смеха, тарелок, расставленных по одной на двоих, англицкого победного клича… Воистину, каждый ребенок теперь - живая аллегория Надежды!
– Пьем здоровье Его Величества
Сдвинем бокалы,
Фа-ла-ла-ла!
Старые вина в изрядном количестве,
Сдвинем бокалы,
Фа-ла-ла-ла!
– завел Ле Глиссон.
– То-то будет получше холодных блинов, - довольно заметил Роман, швыряя косточку черной собаке, что повизгивала под столом, очумев от происходящего.
– Многие б
– Где ж ты, негодник, добывал блины?
Роман не ответил, уткнувшись в оловянную кружку. Быть может и не расслышал, немудрено в таком шуме.
– Но прочь из застолья тот,
В чьей подлость душе живет,
Желаем ему отравиться
И в ад прямиком провалиться!
– Ох и братец у тебя, голубка, - Катя тоже прилипла к мальчику взглядом.
Особо разглядывал его и отец Модест. Немудрено, они видели маленького Сабурова впервой! Нелли знала, что и священник, и подруга каждый сам для себя теперь перебирают свои сугубые приметы, меряют и взвешивают, приходят к каким-то заключеньям. Похоже, Катька довольна Романом несколько больше, чем отец Модест. Или ей мерещится?
– Буду, - Роман охотно принял отрезанный господином де Роскофом кусок ножки.
Ну да, для него-то и отец Модест и Катька - всего лишь незнакомые покуда взрослые.
– Понятно, что от санкюлотов тебе удалось сбежать, дитя, - господин де Роскоф улыбался.
– Но как же о тебе не знали наши крестьяне?
– Я от всех людей хоронился. Я здесь чужой и не дорос разбираться, кто хорош, а кто плох.
– А тот, кто с нами не пьет,
Пусть крюк в потолок вобьет!
Честное слово,
Пусть катится он,
К круглоголовым
В Иерихон!
Во взгляде господина де Роскофа застыл вопрос, каковой он, верно, счел покуда неуместным задать.
– Так что после обеда и выступаем, - обратился Ларошжаклен кому-то, перекрикивая гул.
– А Левелес?
– в который раз оговорилась Нелли, и даже не заметила, так мучительно кольнуло сердце сознание вины. Про чужого-то ребенка на радостях напрочь забыла!
– Разве мы не будем ее дольше дожидаться?
Антуанетта-Мария рассмеялась.
– Чего дожидаться-то, сие дитя ночью воротилось и теперь спит сном более праведным, чем заслуживает! Вспало, вишь, повидать материну куму на соседнем хуторе, близ Плюзюнет. Ну да что, с дисциплиною у нас и у взрослых худо, с малолетков и спрашивать смех. Это ж как-никак не солдаты регулярные, а дети, к тому ж - одержимые.
На душе полегчало.
Песни лились все веселей, но застолье меж тем начало понемногу тяготить Елену. Яблочное вино и еда придали ей сил: теперь жаждала она осыпать брата расспросами.
– Мы допоем и без Вас, - ласково молвил господин де Роскоф.
– Ступайте, дорогие мои дети, вам слишком многое надобно сказать друг дружке без свидетелей.
Наконец оказались они одни, она уж и не чаяла. Наконец сидят они в домишке у очага с жарко дотлевающим торфом.
– Злодеев я положил ни о чем не расспрашивать, - опередил ее Роман.
– Как ты думаешь, Лена, для чего я им мог понадобиться? Уж я подслушивал, подслушивал, все впустую!
– Нуждались они в одном - в золоте, коего много у старшего господина де Роскофа. Видишь ли, злодеи подумали, что ты и есть сын Филиппа.