Листопад
Шрифт:
— В этом я уже успел убедиться… Спасибо вам! Я слышал… Вы спасли мне жизнь…
— Спасаться теперь будешь от фашистов, а сейчас пойдешь во второй взвод на должность помощника пулеметчика. Но запомни, Штраус, мы можем быть и добрыми, и злыми.
— Во мне можете не сомневаться. — Лицо у пленного пылало. — Я еще сумею себя показать. Уверяю вас, вы не пожалеете, что оставили меня в роте.
Штраус и в самом деле оказался неплохим бойцом. Всеми силами стараясь оправдать доверие, он отлично справлялся с должностью помощника пулеметчика. И в глубине души был охвачен странным, неодолимым волнением, смутно ощущая, что
Штраус с каждым днем все глубже пускал корни в новой среде, срастался с ней, стремился всеми силами души слиться, быть с партизанами заодно. Увлекаемый бурными волнами событий, он часто испытывал замешательство от всего прежде незнакомого, с чем теперь нужно было сжиться. В его сознании порой царили беспорядок и суматоха — уходили одни и приходили другие мысли, и среди всей этой неразберихи он слышал пробуждающийся голос совести, призывающий его быть последовательным, не колебаться, держаться до конца новой дороги.
Сейчас бывший пехотный капитан был частицей новой машины, движущейся вперед, и нужно было удержаться в ней, не вылететь в тяжелое прошлое, а то и из жизни. Эти люди, против которых еще неделю назад он поднимал батальон в атаку, теперь стали ему близкими, и Штраус пытался мыслить их мыслями, воспринимать жизнь так, как они ее понимают. Труден был путь перерождения. Иногда он испытывал страшное ощущение, как человек, выброшенный из самолета и не понимающий, где приземлится. Особенно трудно было ему по ночам, когда все вокруг спали, а он лежал, уткнувшись головой в солому, и пытался из разрозненных кусков мыслей слепить одно целое, очертить контуры новой картины…
Тем временем партизанская бригада сошла с гор, и ее дальнейшее продвижение было остановлено немцами на границе Славонской равнины. Здесь лежала голая земля, и было трудно за нее зацепиться. Немцы предпринимали отчаянные попытки выбить партизан с занятых позиций, отбросить их назад, в горы. Фронт на всем протяжении грохотал.
В конце марта начались дожди. Земля размокла, поползла и превратилась в непроходимое месиво. Солнце не проглядывало. За три дня партизаны успели основательно слиться с мрачным пейзажем, и теперь даже танки не смогли их выбить с запятых позиций. На четвертый день полил такой дождь, будто начался всемирный потоп. Но немцы все равно атаковали. Люди вывалялись в воде и грязи, стали неузнаваемыми. В последних контратаках многие бывалые партизаны погибли, а оставшиеся в строю едва двигались от усталости. Роту два раза выводили с переднего края, пополняли новобранцами и снова возвращали в траншею. Всю ночь лил дождь, а утром немцы открыли ураганный артиллерийско-минометный огонь. Партизаны стали ждать атаки, но она не последовала, и бойцы принялись восстанавливать траншею.
— Удивляюсь, какая сила заставляет немцев так отчаянно драться, — сказала Ранка, когда артналет кончился. — Ведь уже всем ясно, что они войну проиграли.
— Этим сукиным детям приказано стоять насмерть. У них на Сремском фронте двенадцать дивизий, и если мы здесь прорвемся, тогда тем дивизиям крышка, — пояснил Марко.
— Все равно мы прорвемся, и все дивизии на Сремском фронте окажутся отрезанными.
— В начале апреля наши войска на Сремском фронте должны перейти
— Откуда у тебя такие сведения?
— Из штаба бригады. Мы тоже в ближайшие дни должны перейти в наступление. На наш участок уже начали прибывать части второй пролетарской дивизии. Как только она сосредоточится, так мы и двинем.
— Наступление будет жарким, — заметила Ранка.
— Не хотел бы я быть на той стороне, когда все это начнется, — сказал Марко. — Поговаривают, что к нам должны прибыть русские «катюши». Будет весело, когда они примутся за дело. — Ты думаешь, сюда пришлют и «катюши»?
— Не сомневаюсь, раз русские обещали — они слово сдержат.
В обед выглянуло солнце, и гитлеровцы начали атаку. Но шли они без танков, и партизаны без труда их остановили. В этот день атаки не возобновлялись, но снаряды продолжали рваться по всей линии фронта. Еще утром, во время артналета, осколком снаряда убило пулеметчика, и взводный на его место назначил Георга Штрауса. В последних боях опытных бойцов погибло так много, что теперь все труднее стало искать им замену. Австрийца новое назначение и не огорчило, и не обрадовало — старого солдата, видно, ничем нельзя было удивить.
— Очень прошу вас назначить мне помощником парня покрепче, — попросил Штраус взводного. — Я люблю иметь в запасе патронов побольше. У меня сейчас семь лент, набитых до отказа, и еще две коробки…
Штраус в новой должности продержался ровно двое суток. При очередном налете его ранило в плечо. Рана была не очень серьезной, и он отказался идти в госпиталь. Обстрел продолжался больше часа, а когда он прекратился, по траншее поползли слухи, будто тяжело ранен командир роты. Этот слух скользил быстро, как ветер по поверхности озера, ни за что не цепляясь, и когда дошел до Штрауса, тот почувствовал себя опять отвратительно.
— Будем надеяться, что подпоручик скоро поправится, — сказал он Ранке Николич, когда та появилась в траншее.
Она грустно посмотрела на него.
— Не думаю, что Марко скоро вернется в роту, — сказала она. — У него прострелена грудь, и врач боится, что задет позвоночник.
Ранка настолько изменилась за эти дни, что ее трудно было узнать: лицо посерело и сделалось похожим на старый пергамент, глаза провалились, полные невыплаканных слез. После ранения Марко она временно исполняла и его должность. В штабе каждый день обещали прислать нового командира, но все не присылали, и она одна, без смены, круглые сутки находилась на переднем крае и боялась, что вот-вот повалится наземь от усталости. Наконец из батальона поступил приказ: роте подготовить свой участок обороны к сдаче другому подразделению. Узнав об этом, Лазаревич довольно улыбнулся:
— Давно пора нас сменить. Ни одна рота не выдерживала здесь шесть дней, в траншее, без смены.
— Наша выдержала…
— Нам за это все равно награды не дадут.
— Кто пошел воевать за награды — тот уже отвоевался, — ответила Ранка. — А мы не за ордена воюем, и ты это прекрасно знаешь.
— У меня за эти дни всю память отшибло, и теперь я ничего не знаю, кроме того, что хочу спать.
— Когда нас сменят, постарайся хорошо выспаться, — посоветовала Ранка. — Скоро начнется общее наступление, и тогда до конца войны не придется спать.