Листья коки
Шрифт:
— Это не нищий, — Фелипилльо с неохотой пояснял, не сводя глаз с добычи, которую де Сото спрятал за пазуху. Переводчик знал по опыту, что этого золота ему уже не видать. — Он называет себя главным камайоком при особе самого сына Солнца. Начальником тех часки, бегунов, что разносят кипу и устные приказы.
— Что он здесь делает? Шпионит за нами?
— Он говорит, что шел в Кахамарку, так как там уже находится их царек Атауальпа. Но он заблудился, потому что ему незнакомы эти места.
— О, это любопытно. Значит, индейцы уже где-то неподалеку. А он не врет? Ведь его еще не начали поджаривать на огне, а он уже все выкладывает.
— Он
— Ага, это хорошо, что язычники боятся коней.
— Темное, глупое хамье эти язычники, — с важностью согласился Фелипилльо, торжественно перекрестившись.
— Ах, ты! — Де Сото громко расхохотался. — Ты уж, наверно, ставишь себя на одну доску с белыми?
— Фелипилльо — христианин. Сам патер Вальверде учит, что все христиане равны.
— На том свете, глупец, на том свете. Ну, рассказывай дальше! Что ему здесь нужно?
— Он идет с жалобой. Его имя Синчи. У него — девушка. И один инка, крупный сановник, хочет ее у него забрать.
— Глупец. Он должен только радоваться. Ведь девок кругом достаточно. Ну, увидим. Обещай ему наше покровительство, если он расскажет обо всем, что ему известно. Если он был каким-то сановником при этом их короле, то может знать многое.
Синчи снова низко поклонился переводчику, выслушав его слова, и де Сото показалось, что Фелипилльо что-то прибавил от себя.
— Он говорит, — сказал Фелипилльо, — что сын Солнца Атауальпа испугался, когда услышал о белых господах. Он победил своего брата Уаскара, заточил его в крепость и теперь стягивает войска и идет к Кахамарке.
— Большое ли у него войско?
— Четыре уну не выставляет такого количества людей на работу. Идут инки, созванные с половины государства, гвардия и придворные, — переводил Фелипилльо слова Синчи.
— Четыре уну? — Де Сото уже немного разбирался в структуре государства инков и быстро прикинул. — Сорок тысяч! В том числе и гвардия!
С нескрываемым беспокойством де Сото окинул взглядом громадную долину. Ему уже почти чудилось огромное неприятельское войско. Но в жаркой долине, погруженной в сонную дрему, наверняка никто не смог бы спрятаться.
Если только в фиолетовой тени, падающей от скал… Ведь этот беглец укрылся от их взгляда под обычным кустом агавы, которые здесь на каждом шагу, и если бы не Фелипилльо… В расселинах, на затемненном склоне горы, высоко что-то поблескивает. Может, это оружие, а может просто токи воздуха, ведь вверху холоднее, чем на дне долины. Впрочем, на таком расстоянии только орел различил бы людей. Этот их громадный гриф, кондор. Хм, довольно мерзкая птичка.
Де Сото невольно посмотрел вверх. Ему показалось, что на чистом, ясном голубом фоне виднеются маленькие темные точки. Может быть, это обман зрения, просто яркая голубизна режет глаз…
Он быстро принял решение.
— Возвращаемся! Необходимо тотчас же доставить известия его милости наместнику. Ты, Фелипилльо, будь начеку, чтобы дикарь не сбежал.
— Не сбежит, сеньор. Фелипилльо ему запретил. Он знает, Фелипилльо большой человек при белых господах, которому надлежит повиноваться.
С иронической ухмылкой переводчик тут же добавил:
— Он привык повиноваться. Жевать листья коки и быть послушным.
Синчи, все еще напуганный видом лошадей и белых, закованных в невиданные доспехи, послушно отвечал на все
Хотя Фелипилльо, которому все это наскучило, неточно пересказывал ответы Синчи, сильно сокращая их, вести эти обеспокоили Писарро и его братьев. (Никому из дворян но разрешили присутствовать на допросе.)
Однако все тревоги были забыты, когда Синчи рассказал о несметных богатствах храма Кориканчи в Куско и о других, не менее великолепных храмах, о дворцах властителя, об инках, одежда которых буквально усыпана золотом.
— А хороши девки при королевском дворе? — не утерпел Хуан Писарро, однако наместник с гневом оборвал его:
— У тебя только девки в голове! Ведь это языческие твари! Помни, что говорил патер Вальверде: смертный грех сойтись с такою. Пожалуй, только если ее предварительно крестить. Лучше подумай о другом. Девки! У тебя будет достаточно этого добра, и даже из самых знатных родов Кастилии или Арагона, когда ты вернешься домой, набив карманы золотом.
— Но войско этого Атауальпы… — начал неуверенно Гонсало Писарро, самый рассудительный из всех братьев.
— Войско? — разгневался наместник. — Что из того, что у него большое войско? Кортес с горсткой людей покорил Мексику. Но я-то не буду таким дураком, как он, меня на мякине не проведешь! Дудки! Кесарю кесарево, а что мое, то мое
— Богохульствуешь, Франсиско!
— Молчи, трус! Баба, недотепа, падаль! Ты перетрусил, как только услышал об этих ордах? Сорок тысяч голодранцев — и дона Гонсало уже бросило в дрожь. Таким, как ты, надо сидеть дома и не соваться в неведомые края. Подумаешь, сорок тысяч… Когда заговорят наши пушки, от них только клочья полетят.
— Но они могут устроить засады на горных перевалах и…
— Ты все еще бредишь этими перевалами? Ладно, пусть будет так. Поговорим всерьез о язычниках. Ты считаешь, что силой нам с ними не справиться? Понятно. Тогда пойдем на хитрость. Честная борьба может быть только с честным христианским противником. Для войны с дикарями все средства хороши. Увидите. Осьминог тоже страшен, но стоит лишь угодить ему в темя — и все его восемь щупалец бессильно повиснут. Постараемся и мы нанести им удар в голову. Нам поможет святой Франсиск, святой Георгий и святой Николай, а не они — так хотя бы и сам дьявол.
Братья в испуге перекрестились, однако наместник уже не мог остановиться.
— Чего вы боитесь? У кого золото, тот купит себе отпущение грехов, даже у самого святого отца! Воздвигнете собор и дадите деньги на мессу, которую будут служить по вашим душам тысячи лет! Золото! Только бы иметь золото! И весь мир будет у моих ног!
Глава двадцать вторая
Склады в Потасе, в Торопаке и даже в крепости Писак, всегда готовые удовлетворить нужды войска или населения, пострадавшего от стихийного бедствия, неожиданно оказались пустыми. Местный правитель низко кланялся Атауальпе и торопливо объяснял.