Листья коки
Шрифт:
Кто-то успел предупредить мамакону, и та встретила нового наместника перед дворцом. Она заискивала и раболепствовала перед прежним властителем, а теперь приняла гордую позу, закутавшись в плащ из тонкой шерсти, плащ, который могли носить лишь койя и главная мамакона; ее украшали бесценные золотые браслеты, серьги, ожерелья. Золотое, тщательно отшлифованное зеркало на длинной ручке, которое она держала в правой руке, было немногим меньше зеркала самой койи.
Она не поклонилась и вызывающе взирала на нового правителя.
С минуту Пиуарак и мамакона молча глядели друг на друга. Первым заговорил Пиуарак:
— Моих ушей достигла молва,
— Смерть! — коротко ответила женщина.
— Ты правильно сказала. Пусть же они погибнут. Сапа-инка Атауальпа приказал мне свято соблюдать законы и обычаи страны. Так пусть же они погибнут.
— Да, они умрут, но это будет не карой, они умрут с почетом. Как и положено по обычаю вдовам сапа-инки.
— Они не вдовы, ведь Уаскар жив. Ведь эти девки…
— Они не знали ни о чем. Я сама…
— А надо бы знать. Уильяк-уму уже три месяца давал понять тебе, почтеннейшая, что это должно случиться. Ты боялась поверить. Теперь же тот, кто поверил, пребывает в милости, а тот, кто оказался в стороне…
В его голосе прозвучали угрожающие нотки. Мамакона смутилась. Однако она тотчас же взяла себя в руки, подошла к наместнику и зашептала:
— Эти две умрут так, как ты повелишь, великий господин. Однако, может быть… может, ты только утром выскажешь свою волю? Ведь это самые красивые девушки во всем Кондесуйю. Ты сказал истинную правду, господин: если Уаскар жив, то вовсе незачем оставлять дворец для его духа. Соизволь войти и занять его.
— Я займу его и без твоего разрешения.
Мамакона сделала вид, будто не расслышала слов наместника, и снова торопливо прошептала:
— Здесь есть еще шесть дев Солнца. Одна другой прекраснее. Скажи только слово, и я прикажу им нарушить обет. Прикажешь, потребую новых. Из Чапаса, из Айякучо…
Пиуарак заколебался и огляделся вокруг. Прежний правитель уну, решив, что беседа с надзирательницей дев окончена, нерешительно приблизился.
— Великий господин, изволь выслушать, пришли крестьяне из селения Кахатамбо, они с раннего утра ждут тебя. У них какая-то просьба к тебе.
— Просьба? Я теперь уши и глаза моего господина, сапа-инки Атауальпы. Пусть все знают, что просьбы простого народа незамедлительно выслушиваются. Пусть же крестьяне войдут и убедятся, что при новом властелине торжествуют прежние законы и справедливость.
Крестьяне как раз и просили, чтобы соблюдались прежние законы. Они жаловались, что до сих пор не получен приказ начать полевые работы, хотя пора для этого давно наступила; они сетовали на то, что при переделе земельных участков в этом году не оказалось ни одного камайока. А старейшина их айлью…
— Это некий Бичу, великий господин. Очень скверный человек.
— Забери его от нас, великий господин.
— Он взял себе самый лучший надел. На нижней террасе. Там, где в прошлом году у Уачи уродилась вот такая кукуруза.
— А старому Учу, прекрасному земледельцу, отвел участок у самой вершины. Такому старику! Он сделал это нарочно.
— Известно. Все дело в том, что дочь старика не согласилась…
— Если уж говорить о девках, то от этого Бичу с их помощью можно добиться всего.
— Великий господин, разве это справедливо? Нас с каждым годом становится все больше и больше, а земли не прибавляется.
— А откуда ей взяться? Земля возделана до самой вершины. Прямо смех один. Уж и не знаешь: то ли мы люди,
— Для кого, может, и смех! Да только не для крестьянина!
— Великий господин, где же справедливость? Мы слышали, теперь новый сын Солнца. Может быть, он смилостивится над нами и выслушает нас. Лишь одна треть земли остается нам, хотя с каждым годом едоков все больше и больше. Вторая треть земли — для храма, третья — для сына Солнца. Человек работает, он все выше забирается в горы, но только одна треть земли достается ему. Пусть повелитель отдаст новые террасы крестьянам!
— А теперь даже камайок не явился Делите, мол, сами! И что нам делать, новый господин, мы не знаем. То женщины поднимают крик, то старики…
— Есть такие, что уже готовы и общие стада поделить. Это моя лама, и тебе до нее нет дела.
Пиуарак гневно оборвал их.
— Пусть только посмеют! Ни земля, ни стада не могут быть ничьей собственностью! Это старый закон инков, так будет и впредь! Твоё — одежда, домашняя утварь и то, что ты получишь из государственного склада. Каждому — что причитается. Земля общая, стада тоже. Так порешили сапа-инки, так и будет. Кто назначен земледельцем или пастухом, тот обязан выполнять свое дело. Кто определен на постройку храмов, крепостей или дорог, кто отправлен в рудники, те, что разносят вести, — каждый обязан выполнять свое дело. У каждого свой дом, каждый получает достаточно ткани для одежды, каждому выдаются припасы из государственных складов. А как они будут пополняться новыми запасами? Сами собой? Для этого и существуют земли сапа-инки, которые вы обрабатываете. Запомните, что две вещи святы и нерушимы: земля и закон сапа-инки. Не только человек, но даже и самая священная мумия когда-либо превратится в прах. Закон же вечен и неизменен. Закон велит, чтобы каждый делал то, что ему назначено. Вы, крестьяне, кормите всех, за это вам дают и одежду и утварь, вас охраняют воины сына Солнца. Каждый должен быть на своем месте — и да существует вечно и вечно процветает великая держава Тауантинсуйю!
— Это нам ясно, великий господин. Конечно, это справедливо. Только вот женщины иногда…
Мамакона вспомнила что-то и прошептала наместнику:
— Великий господин. Кажется, здесь в селении Кахатамбо есть красивая девушка. Ее зовут Иллья. Она еще не замужем.
Пиуарак едва заметно кивнул.
Затем он благосклонно обратился к делегации:
— Сын Солнца, сапа-инка Атауальпа, взрыхлит золотой мотыгой священную землю в ближайшие дни. Что же касается передела ваших участков, то я вижу, что вас действительно обижают. Я хотел бы выслушать также и женщин. Они подчас тоже бывают правы. Пусть ко мне явится девушка по имени Иллья и скажет мне, что на этот счет думают женщины. Я выслушаю ее и окончательно все решу. Да будет так!
Он отвернулся от изумленных просителей и буркнул мамаконе:
— Думаю, что твои девки останутся живы и что ты сохранишь свое место. Я тотчас же направлю часки и распоряжусь, чтобы девушка из Кахатамбо явилась сюда.
— Я буду послушной слугой сына Солнца Атауальпы, — с поклоном заверила его старуха.
Глава девятнадцатая
Синчи медленно приближался к Юнии. Новое назначение он принял покорно, ожидая случая, чтобы снова просить о земле и об Иллье. Временами он испытывал даже радость и гордость, особенно при мысли о том, как вытянутся лица у его прежних товарищей, когда они увидят, какая он теперь важная фигура.