Ливиец
Шрифт:
«Был у него. Вчера», – ответил я, также не пользуясь голосом. Затем послал ей картинку: Павел на лавке за столом, бутылки и стаканы, миска с огурцами и наваленные горкой сухари.
«Что он делает?» – спросила Тави.
«Пьет, но не может захмелеть. – Я показал стакан с прозрачной жидкостью в руке Павла и добавил: – Его снабдили неподходящим телом. Думаю, эндокринная система виновата – никакая отрава его не берет, в том числе спиртное».
Тави негромко рассмеялась.
– Ты интригуешь меня, Ливиец! Значит, он и в самом деле?..
– Частица Носферата? Да, несомненно. Реверсус, как он себя назвал – разум, получивший плоть и возвратившийся к жизни человека.
– Красная Лилия и Асур?
– Они, если называть их человеческими именами. Так вот, психоматрица Павла была акцептирована Асуром три тысячелетия тому назад. В этом, впрочем, нет ничего удивительного; скорее удивляет его желание вернуться и взглянуть на наше бытие. – Я помедлил и с улыбкой посмотрел на Тави. – Правда, есть одна странность: родился он в двадцатом веке.
Ее глаза расширились, губы приоткрылись в изумлении.
– В двадцатом веке? В Эпоху Взлета, еще до Большой Ошибки? Но как… как такое могло произойти? То есть я понимаю… да, конечно, он мог родиться хоть во время ледникового периода… Но как он попал к Носфератам, Андрей?
– Ну-у, – протянул я, – это, счастье мое, долгая, чудесная и очень волнующая повесть. Я же тебе сказал: судьба у него была столь удивительной, что нам, психоисторикам, такого не разыскать в веках и не увидеть во сне! Прежде всего почти невероятная случайность в двадцатом веке, и мы, мой Койн в компании с супериорами, стали ее причиной. Затем воплощение в легендарного героя… Буду справедлив – не такого архаичного и колоритного, как Пемалхим, но много, много более известного! Слава его дошла до наших дней, его запечатлили в камне и…
Тави стукнула меня кулачком в грудь:
– Ты смеешься надо мной? Не поливай медом финик, как говорили твои ливийцы!
– Это не ливийская пословица, ласточка, а египетская. Ливийцы говорили иначе: не тяни козла за бороду. У ливийцев вообще имелась масса поговорок, связанных с козами и козлами, ибо эти животные были основой их хозяйства. Вот, например…
Захихикав, Октавия повалила меня на спину и стала щекотать шею – там, где полагается быть бороде. С минуту я крепился, но, не выдержав пытки, начал молить о пощаде. Она была мне дарована – при условии, что козы, козлы и народная мудрость ливийцев упоминаться более не будут.
Конечно, я все ей рассказал. О темпоральном канале и псионном вихре в бункере под нашей базой, о смертельной болезни Павла, о ветрах времени, что унесли его в Эру Унижения, где он воплотился в Дакара, о девушке Эри, пригревшей странника, об их путешествии на Поверхность, а затем во времена, когда Жильбер работал над своей теорией. Тави слушала, не перебивая, и только вздыхала в изумлении. Шел третий час ночи, и, если не считать шелеста листьев и сонного попискивания птиц, над Антардом плыла тишина. Кроме этих звуков я слышал лишь собственный голос да дыхание Октавии.
Когда я закончил, она спросила:
– Мы можем чем-нибудь помочь ему?
Обычная реакция Наставника-Воспитателя, имеющего дело с детьми. Взрослые в нашем мире редко нуждаются в помощи.
– Не знаю, – ответил я. – Он говорил, что очутился в ловушке, что поставлен перед выбором, но каким? Это относится к проектам Принца, но суть их для меня по-прежнему темна. Я не могу понять их связь с тем опытом, который мы проводим, и…
Тави фыркнула:
– Это не важно, Ливиец. То есть, наверное, важно, но ваша работа, как и проекты супериоров – второй вопрос. А первый, тот, что касается выбора, ясен. Принц озадачил Павла каким-то
– Думаешь, мне это непонятно? – проворчал я. – Могу добавить кое-что еще: кажется, что он не одобряет планов Принца, да и сам этот тип ему неприятен. Однако он в смущении. Отчего же?.. И еще одно: я поинтересовался, рассказывал ли он свою историю Принцу, и ответ был странный… отрицательный, но странный… – Пытаясь вспомнить, я прикрыл глаза. – Что-то такое: если бы Принц знал правду, то понял бы, на каком я у него крючке! На крючке, понимаешь?
С минуту мы молча глядели друг на друга. Потом Тави прошептала:
– Вот она, ловушка! Что-то связанное с прошлым Павла, из-за чего он колеблется… Принц ему антипатичен, но в планах супериоров есть некий соблазн…
Я кивнул:
– Должно быть, очень сильный, если Павел не знает, что ему делать. Но помощи он не просил. Даже наоборот – утверждает, что справится сам.
Октавия поджала губы. Сейчас она была похожа на строгого Наставника-Воспитателя, решающего моральную дилемму: вмешаться ли в события или пустить дела на самотек. Пожалуй, лишь в ее Койне бывают такие проблемы, но они касаются детей, а не взрослых. Взрослый человек вполне самодостаточен – тем более тот, кто прожил три тысячелетия с Галактическим Странником.
– Он из нашей вары, – наконец произнесла Октавия. – Он наш друг. Должен ли он просить о помощи? И надо ли нам дожидаться этой просьбы?
Иногда я думаю, что женская мудрость превосходит рациональный ум мужчин. Конечно, это неправильный вывод – не превосходит, а дополняет, и в наше время это дополнение взаимно. В прошлом, в Темные Века, да и в Эпоху Взлета, цивилизация была мужской – в том смысле, что прогресс двигали мужчины, и подавляющее большинство властителей, политиков, гениев и пророков принадлежало к сильному полу. Но шел ли этот прогресс, подгоняемый холодным разумом мужчин, в нужном направлении? Ответ совсем не очевиден! В конце концов, мужчины ввергли человечество в глобальный кризис, а вслед за этим – в Эру Унижения. Думаю, что женщины нашли бы другое решение; скорее всего, не довели бы мир до катастрофы.
В ту ночь мы больше не говорили о Павле, Принце и тайных намерениях супериоров. Главное было сказано: от близких просьб о помощи не ждут. Тави уснула, а я еще долго лежал, не смыкая глаз, смотрел в звездное небо и думал о том, как уложить обрывки сведений в цельную картину. Получалось плохо. Я размышлял о ливийцах-ошу и мирах Триолета, о темпоральном канале и ловушках, рассеянных в Темных Веках, о судьбе Павла, столь невероятной, что она казалась фантастическим романом, инсценированным в мниможизни. Эти кусочки мозаики можно было соединить так или этак, но внутренняя связь между ними оставалась для меня загадкой. Я был уверен лишь в том, что планы Принца и Брейна, какими сомнительными они бы ни являлись, не несут угрозы человечеству. Оно, это человечество, расселившееся по всей Галактике, было слишком огромной и мощной ветвью жизни, чтобы его поколебали ветры нежеланных перемен. К тому же ни одного человека, ни один общественный институт не приходилось подозревать в злом умысле. Нет, это было исключено, даже если какие-то личности страстно жаждали признания и славы! В наши времена никого не прельщает известность Герострата.