Лодейный кормщик
Шрифт:
— Ивануш-ко о-о! — жарко зашептала Марфа и кинулась ему на грудь. — Любый ты мой, единственный! За что они так тебя наказали, за какую провинку? Нет за тобой провинки, честный ты мой, золотой ты мой!
Иван, звеня цепью, пытался гладить плечо жены. Он не стыдился слез: слишком многое пережил, слаб стал характером. Он был бесконечно благодарен жене за то, что сумела найти его, пробраться сюда, в тюрьму, куда никого не пускали.
Сторож поторапливал. Марфа оставила Ивану узелок с харчами, поцеловала его
— Я тут в городе буду. К тебе каждую неделю стану наведываться по воскресеньям…
Жена ушла. Иван вернулся в камору. По-братски поделился кормщик с узниками харчами, что принесла жена. На душе стало тепло и тоскливо. Еще тоскливее, чем раньше. Так захотелось на волю, домой, в свою деревню, в родную избу! Так хотелось жить по-старому, по привычному: ходить в море, возвращаться с добычей, париться в баньке, веселиться с друзьями-рыбаками за столом, копаться на огороде, косить сено.
Но все это было где-то далеко, далеко…
Так и жили они целый год: Иван в заточении, в тюрьме, Марфа — и на воле, да в неволе. Она частенько навещала его, приносила еду, теплую одежду к зиме. Иногда удавалось свидеться. Но к весне свидания прекратились — жена истратила все деньги на подкуп охраны.
5
Взломало лед на Двине, и понесся он в Белое море по полой вешней воде. Весной 1702 года Прозоровский был отозван царем из Архангельска. На его место заступило новое начальство — стольник Василий Андреевич Ржевский.
Тридцатого мая Архангельск громовым пушечным салютом и колокольным звоном встречал царя Петра, посетившего берега Двины в третий раз.
На двенадцати дощаных стругах с сыном Алексеем и с четырьмя тысячами солдат-гвардейцев Петр Первый прибыл на Север и, как и прежде, избрал местом резиденции Мосеев остров.
Сразу же по прибытии царь стал интересоваться подробностями баталии, случившейся на Двине почти год тому назад. Отметив распорядительность архиепископа Афанасия и стольника Иевлева, царь наградил их. И тут кто-то из горожан поведал царю о том, что в застенке томится лоцман Иван Рябов.
Царь распорядился немедля доставить его в воеводский дом, где он находился с приближенными.
Два солдата-гвардейца вели Ивана Рябова, дробно стуча каблуками по дощатым мосткам.
Иван шел, пошатываясь от пьянящего весеннего воздуха, не ведая, куда его конвоируют, и не зная, радоваться или горевать перед новым испытанием.
— Куда теперь, на виселицу? — спросил он у солдат.
Молчали солдаты. Каменно невыразительными были их лица. На плечах покачивались в такт шагам мушкеты. Вдали над церковными куполами тучей вились галки, оглашая воздух суматошным криком.
Посадские женки шли от колодца с коромыслами на плечах, придерживая руками деревянные ведра с водой и опасливо поглядывая на солдат, ведущих изможденного, обросшего мужика.
Привели Рябова
«К царю привели!» — сердце, Ивана обомлело. С трудом соображая, он следом за Петровым денщиком вошел в просторную залу. За длинным столом, покрытым бархатной с золотым шитьем скатертью, сидело много людей. Петр — во главе застолья, откинувшись всем корпусом назад, смеялся.
Денщик, выждав, когда царь обратит внимание на Рябова, доложил, молодцевато прищелкнув каблуками:
— Иван Рябов, кормщик, ваше величество!
— А-а-а! Рябов! — Петр вышел из-за стола, направился к кормщику.
У Ивана ноги стали будто деревянными. Мелькнула мысль: «Может, стать на колени? Просить милости?» Но злость, накопившаяся за год сидения в тюрьме, заставила кормщика гордо поднять голову.
Сам удивившись неизвестно откуда взявшейся уверенности и звучности своего и будто не своего голоса, Иван промолвил:
— Кормщик Рябов, царь-батюшка… пред твои светлые очи.
Царь подошел, крепко вцепился большой рукой в его плечо, заглянул в глаза. Прочел в них затаенное недовольство, крякнул и выпустил плечо.
— Ну, что скажешь, кормщик? — спросил, отойдя на шаг.
— А — дозволь, царь-батюшка, вопрос тебе задать.
— Валяй, — одобрительно кивнул Петр.
— Пошто ноне так на Руси повелось: людей, которые, не жалея живота [13] , пасут ее от беды, порют плетьми да в тюрьму сажают?
14
Не жалеть живота — не жалеть жизни
Царь выслушал вопрос, потемнел лицом. Вернулся на прежнее место за стол, обронил в наступившей тишине:
— Дерзок. Дерзок, кормщик! Но понимаю, обидели тебя.
Царь взял штоф, выбрал на столе чару побольше, наполнил ее до краев, потом налил себе:
— Держи, кормщик. Выпьем с тобой за матушку-Россию!
Иван подошел, дрожащей рукой взял чарку, подумал: «Авось пронесет. Авось не разгневается царь на крамольный вопрос! Пронеси господи!» Перекрестился, истово опрокинул чару, закусил куском мяса, услужливо поданным кем-то из гостей.
— Ну, рассказывай теперь, как шведов под пушки вел! — приказал царь.
Иван рассказал все, как было, без утайки. Царь слушал внимательно, не сводя с кормщика пронзительных глаз с желтыми прожилками в белках, а дослушав до конца, сказал:
— Добро, ежели так, кормщик. Молодец. Хвалю! И верю тебе. Нельзя не верить поморским мужам: перевидали на своем веку бед немало, много раз смотрели смерти в глаза прямо. Такие не подведут. И помни, кормщик: не мне служишь — государству Российскому! Спасибо тебе!