Лога
Шрифт:
Так по дороге можно было попасть в верховья Плутаихи. Но, дойдя до высоковольтной линии, легко махнувшей проводами над дорогой, Игнатий свернул зачем-то — бес его, дурака старого, попутал, — направился дальше трассой: сократит, мол, километра два-три.
Пошел Игнатий трассой, преодолел сперва вспаханное, кочковатое, трудное для его ног поле, сузившееся здесь в острый клин, вошел в лес — и вскоре сто раз покаялся. Когда-то ходить по трассе любо-дорого было, зарастала она сплошь ровным и сильным на крупную ягоду малинником, посередке трассы, под гигантскими железными опорами, под гудящими денно и нощно проводами, вилась удобная, хорошо выхоженная тропка. Сейчас же
Оттаявшая, размякшая сверху глина липла большущими, тяжеленными комьями к сапогам, ноги разъезжались, не слушались, заныло, заломило знакомо в коленках. Обочиной высоковольтки тоже не двинешь, там вообще никакого проходу, край трассы весь забит, поднят, топорщится угрожающе лапами выворотней, сваленными и поломанными деревьями. Лесу-то опять извели, попортили. Нефтяникам, видно, все дозволено, никаких запретов не знают, где захотят, там и поднимают свои буровые, рубят к ним широченные просеки, не рубят, вернее, а просто-напросто раздвигают, сваливают как попало лес, тянут дороги и трубопроводы. Нефть, говорят, все оправдывает. Ой ли, все ли, как бы вскоре затылки не зачесало.
Приходилось идти метрах в пятидесяти от трассы, где порой вставал на пути такой частокол осинника, что не сразу и меж стволов протиснешься. А когда попадались семенные куртины, эти редкие островки хвойного леса, то и там путь подчас преграждали сплошные буреломные и сухостойные кладбища. Тяжко живется в лесах оставленным семенным куртинам: сильные ветры и солнце быстро расправляются с ними, высушивают, роняют, много ли они успевают разбросать семян вокруг.
Попадались на пути и ложки, пересекавшие трассу, с ручьями, с речушками. Нефтяники, чтобы трубопровод не повисал в воздухе, имел бы какую-то опору, скосили, стесали косогоры тех ложков, перекрыли их по всей трассе земляными перемычками-плотинами, подняли, заболотили воду ручьев и речушек. Такие запруды не просто огибать лесом. Опять нужно было выходить на трассу, наматывать на сапоги глинистые оковы.
А день вызревал ветреный, солнечный, легкий. Небо уж давно полностью очистилось, стянуло с себя толстую, темную кожуру из туч, сияло насыщенной, глубокой синевой. Лес тоже играл, вспыхивал всеми ожившими осенними красками, обветривался помаленьку, отряхивался от утренней сырости.
Новой дорогой, когда он опять свернул, точно так же, как и трассой, оказалось невозможно идти. Напрасно Игнатий надеялся, что нефтяникам неизвестна эта малоприметная дорога вдоль Плутаихинского лога, бывшая лесовозка, совсем уж было окрепшая, затянувшаяся травой и кустарником, надеялся, что ее-то не тронули, что она уцелела. Ан нет, тронули, еще как тронули, и по ней ходят трактора и тяжелые машины, не дают затвердеть грязи, выжимают, сгоняют ее колесами и гусеницами в придорожные канавы, из них она дальше расползается, по склону лога.
А он-то раздумывал: откуда в Плутаихе муть берется? Да одной только этой дорожной жижи хватит с лихвой,
Сколько перемен, разбоя в лесу. И всего за каких-то два года. А что же ожидать еще через два?
Снова шагал Игнатий лесом — не шлепать же по грязи. Но на этот раз ему повезло: позади вскоре загудела, завыла на весь лес мощная машина. Игнатий вышел на обочину дороги и стал ждать. Машина медленно приближалась, надсадно, на одной стонущей ноте ревя мотором. Это какую же силищу надо иметь, чтобы ползти такой дорогой?
Желтый, жарко дышащий КрАЗ, высоко загруженный бумажными, туго набитыми мешками, выехал наконец из-за поворота. Шофер, плечистый молодой парень в расстегнутой до пупа рубахе, с радостью распахнул дверцу кабины — наскучило, видать, одному-то трястись.
— Куда, папаша, путь держим? — весело спросил он, удивленно разглядывая огромного бородатого Игнатия.
— Никуда не держим. Смотрю вот на безобразия ваши.
— Какие безобразия?
— Такие... Дорога вот эта, не безобразие разве?
— Тут еще сно-осно, — вытянул парень, — тут еще можно кантоваться... Есть, папаша, и похуже дорожки.
Был он взъерошен и какой-то цветной: вьющиеся мелкими колечками волосы темны, брови немного посветлее, срыжа, а усы совсем светлые, соломенные. Глаза пыткие, бойкие. Открытое, беззаботное по молодости лицо.
— Что же вы себе хороших дорог не делаете?
— А зачем нам они? Мы сегодня в одном месте, завтра — в другом. Везде за собой бетонки не потянешь, с пупа сорвешь.
— Вот-вот... вы сегодня тут, завтра там, а после вас хоть трава не расти.
— Чего такой сердитый, папаша?.. Мы-то здесь при чем? Нам дадут указания, мы что угодно проложим. Только едва ли дадут. У нас бурить некому, не то что...
— Опять людей не хватает?
— У нас даже на кое-какие буровые из других нефтяных районов вахту привозят. Из Башкирии, из Поволжья. За пятьсот — шестьсот километров вертолет гоняют. А ты, папаша, о дорогах... Было бы просто, ваш бы колхоз давно своими занялся.
Эк ведь как уел. Знает, что говорить. Дошлые они нынче, за словом в карман не лезут.
— Муку, что ли, везешь своим?
— Не-ет, — засмеялся парень. — Цемент — наша мука. Без цемента на буровой ни шагу нельзя. У нас его склады целые.
— И пропадает, поди?.. Как удобрения у нас.
— Бывает, папаша. Все бывает...
Парень некоторое время молчал, закостенев скулами, вспомнил, видно, что-то не очень приятное. Но это настроение у него быстро прошло.
— Ты, случайно, не лесник, папаша?
— Одним разве лесникам тошно от вас?
— Почему же... и нам самим тошно бывает. Я, например, тоже люблю лес. Мне тоже глядеть иногда больно.
— Больно, а свое делаешь.
— Обстоятельства жизни, папаша, сильнее нас, — изрек наставительно парень. — От нефти никто не откажется, тут экономика, государственная мощь, престиж. Без нефти, как говорится, и ни туды и ни сюды. Нефть — это кровь техники, жратва ее...
В просторной кабине жестко подкидывало, удушливо пахло отработанным горючим, хоть оба боковых стекла и были опущены. Во всю мощь, заглушая разговор, выл двигатель.
— Я тоже люблю с ружьишком побегать! — вновь начал парень. — Вот похолоднее станет, с собой буду брать, когда косачишки на березах появятся. Близко совсем, на машине-то, подпускают. А то, может, и волка подстрелю. Я в прошлый год чуть не догнал одного, чуть не жеманул колесами... Свернул в последний момент, черт лобастый.