Шрифт:
Владимир Хлумов
Ловцам тополиного пуха
"Первый этап: Выбор.
Второй этап: Определение розы ветров
(развешивание лепестков и выставление флюгеров).
Третий этап: Танец рук.
Четвертый этап: Излов.
Пятый этап. Мумифицирование.
Шестой этап. Хранение. (Для удобства экземпляры
располагаются горизонтальными рядами в
хронологическом порядке слева направо внутри
специального стеклянного ящика)."
Инструкция по ловле тополиного пуха.
(Выдержки)
Есть такой особый июльский воздух, когда не следует делать резких движений. Его нужно почувствовать, его нужно ощутить. Главное, выбрать правильный момент и занять удобное место. Конечно, тополиная охота - дело
Июль желателен, но лишь как правило, как место, где особенно часто ловцам сопутствует успех. Правда, успех этот обеспечивается не мастерством, но лишь единственно законом больших чисел. Согласитесь, если вокруг вас, на расстоянии вытянутой руки, в теплом объеме прозрачного июльского воздуха, летают десятки, а быть может, и сотни отменных экземпляров тополиного пуха, то даже бессистемно размахивая руками, рано или поздно вы что-нибудь и словите. Но уверяю - вам некому будет похвастаться пойманной добычей.
Наверняка вам попадется больной экземпляр, или экземпляр с дефектом, с примесью, с клейкой коричневой растительной тканью, прилипшей к ладони.
Такая пушинка есть пушинка падающая, или летящая слишком под действием силы тяжести; она не может свободно парить, повторяя извилистые линии июльского ветра. Поэтому я утверждаю, что июль предпочтителен, но для опытного охотника не обязателен. Не удивляйтесь, что тогда я вышел на охоту в декабре.
Я выбрал самое укромное место, довольно большой кусок пространства, огражденный со всех сторон воздухонепроницаемыми стенками. Для геометров скажу: то был параллелепипед, сильно вытянутый в горизонтальном направлении, с застекленными проемами в одной из боковых стенок. Ветра почти не было, во всяком случае специальные лепестки папиросной бумаги, развешенные заблаговременно мною в самых подозрительных местах, были абсолютно мертвы. Даже дым от моей сигареты висел чуть выше головы неподвижным перистым слоем.
Я расположился у одного из прозрачных проемов, разрисованного папоротниковой изморозью. Можно сказать, что я укрылся в папоротниковых зарослях, подобно далекому пращуру, вышедшему в доисторические джунгли для пропитания племени. Я застыл, замер, затаился, превратившись в восковой слепок, бледный и бездыханный.
Где-то там, на том конце параллелепипеда скрипнула дверь, вздрогнули, зашуршали папиросные лепестки, и влекомая слабым воздушным потоком, появилась она. Господи ты мой, какой это был экземпляр. Сотканная из тысяч серебристых паутинок, абсолютно невесомая, она грациозно плыла ко мне, приветливо улыбаясь случайным прохожим. Откуда ее занесло сюда, в темень, в мороз, в декабрь? Не знаю.
Когда она приблизилась настолько, что я мог в пять шагов преодолеть разделявшее нас пространство (чего, конечно, ни в коем случае нельзя делать, иначе все пойдет насмарку), она вдруг остановилась и замерла.
Сначала я подумал, что кто-то ее остановил несвоевременным действием. Но вокруг, кроме спящей старушки, не было никого. Я прислушался и обнаружил тяжелое глухое уханье, как будто рядом за стенками параллелепипеда включили двадцатитонный пресс. Когда она собралась обогнуть меня справа, я догадался: ухало внутри меня, а сам я тяжело дышал, испуская разрушительные струи прямо в ее направлении. Что же я делаю, оболтус, чуть не вскрикнул я, с ужасом наблюдая, как она, испуганная моим воздействием, качнулась и уже направилась обратно. Я буквально стиснул зубы, остановил дыхание и открыл форточку. Расчет был прост. Для окружающих, если таковые найдутся, открытие форточки может быть объяснено желанием выбросить сигарету (она давно уже жгла пальцы), а для нее я создавал некий сквознячок, который при благоприятном стечении обстоятельств потянется наружу, увлекая жертву прямо ко мне в руки.
Хитрость моя сработала.
– Давайте отметим праздник вместе.
– Разве сегодня праздник?
– удивилась она, переливаясь волоконцами в искусственном свете.
Ага, подумал я, как и предполагалось, она ухватилась за праздник, а мое "вместе" проглотила. И воодушевленный первым успехом, зашел с подветренной стороны.
– Да, сегодня самый короткий день, день зимнего солнцестояния.
– Разве это праздник, если самая длинная ночь?
– сохраняя дистанцию, спросила она.
– Почему же нет?
– Я наполовину высунулся из папоротниковых зарослей.
– Потому что в такую холодную мерзкую погоду не может быть праздников. Я вообще не люблю зимы.
– Но как же Новый год?
– вяло сопротивлялся я, ошарашенный рассудительным голосом невесомого субъекта, чувствуя, как ее относит куда-то в сторону.
– Новый год совсем другое дело. А зимы я не люблю, - она изучающе посмотрела на меня, как мне показалось, с некоторым интересом и добавила: - мне так не хватает света.
Конечно, я тут же ухватился за протянутую соломинку и с наигранным энтузиазмом полез вперед:
– Тем более, нужен праздник.
– И как же мы будем праздновать?
– Мы могли бы куда-нибудь поехать.
– Я сегодня занята.
– А завтра?
– я наивно ухватился за ее "сегодня".
– Завтра, - задумчиво повторила она, а потом, усмехнувшись, произнесла: Так ведь праздник сегодня.
Она исчезла. Ее как будто ветром сдуло из моих окрестностей, густо поросших воображаемыми папоротниками. Вот тебе и охотник, вот тебе и ловец тополиного пуха.
Я стоял как истукан, не зная, что предпринять дальше, и лишь одно твердил про себя: главное, не делать резких движений.
Прошло две недели. Я не находил себе места, уязвленный неудачным наскоком в день зимнего солнцестояния. Как назло, стояла мерзкая погода. Шла бог знает откуда накатившая оттепель. Порывистый мокрый ветер беспрерывно хлестал голые ветви, как это бывает только очень ранней весной, и не было ни одной спокойной минуты, когда бы я смог предпринять повторную попытку. Конечно, нужно было отказаться, оставить на потом, дождаться хотя бы настоящей весны, а еще лучше начала лета, но я не мог. Я мог только одно: постоянно думать о ней и дрожать как мальчишка при каждом ее появлении. О, я видел ее каждый день. Она проносилась мимо, кружась и лавируя, огибая твердые препятствия с такой легкостью и мастерством, что даже капли влаги не могли повредить хрупкое серебристое тельце. Однажды я столкнулся с ней нос к носу. Это случилось прямо под открытым небом, между чугунным решетчатым прямоугольником и высокой пирамидой, увенчанной золотой иглой. Я шел, закрываясь рукой от хлопьев мокрого снега, сквозь пальцы разглядывая дорогу. Она вынырнула из-за поворота, приостановилась на секунду, кивнула, как обычному знакомому и, не дожидаясь ответа, скрылась в пирамиде. Она, кажется, даже улыбнулась, но совершенно рефлекторно, без малейшего намека на нашу праздничную встречу. Как мне стало больно стоять в этом пространстве геометрических фигур! К тому же меня еще обдало грязью из под колес промчавшегося мимо каплеобразного тела. Позже я успокоился, пришел в себя. В конце концов, откуда ей знать, что я лучший ловец тополиного пуха.
А без знания всех подробностей чем я мог привлечь ее внимание? Уж не своей ли никчемной внешностью? Одна только походка, с разбросанными в случайные стороны контурами рук, кого хочешь доведет до зевоты. Да, все дело в знании, в подробностях, которые, если у нее достаточно воображения и ума, будут замечены. А если недостаточно? Если она кукла, красивенькая дурочка наподобие шелковых шелковичных пушинок, пригодных разве что для прикрытия голого тела? Нет, не может быть, я не могу так обманываться. Главное терпение, и нужно наконец дождаться затишья.