Ловушка для Катрин
Шрифт:
– Выходи, Филипп Бургундский! – ревел он. – Выходи, чтобы я мог наконец скрестить с тобой меч, предатель, распутник, совратитель…
Его бешенство напоминало безумие. Для него присутствие герцога за этими стенами было фактом, не подлежащим сомнению.
Катрин тоже узнала герб Филиппа на коттах нападавших, и в ней поселилось сомнение. Неужели Арно прав и Эрменгарда устроила ей такую бесчестную ловушку? Все, что она знала о своей старой подруге, о ее понятии о чести, восставало против этой мысли, но, с другой стороны, графиня де Шатовиллен всегда так желала отдать свою молодую
Спрятавшись в укрытии маленькой часовни, сопротивляясь своим двум спутникам, которые силой пытались ее увести, она с тревогой следила за бешеной скачкой Арно. Она видела, как его лошадь, обезумев от шпор, взвилась на дыбы, чуть было не рухнула вместе с ним со склона и удержала равновесие только благодаря силе и ловкости всадника. Она слышала, как он что-то кричит, но ветер относил его слова, и она не могла разобрать, что он говорил.
– Он сумасшедший! – проговорил рядом с ней задыхающийся голос Дворянчика, еще дымящегося от сражения. – Он даст себя убить!
Она инстинктивно вцепилась в его руку:
– Не оставляйте его одного! Пошлите к нему на помощь… иначе он сейчас…
Из ее груди вырвался крик ужаса. Наверху, на одной из угловых башен, арбалетчики стали стрелять, чтобы прекратить необузданное преследование этого безумца. Катрин видела, как ее муж зашатался и тяжело рухнул на землю. Лошадь тоже упала, но тут же поднялась и снова помчалась по направлению к деревне, волоча за собой неподвижное тело Арно за железный башмак, который остался в стремени.
Катрин хотела броситься вперед, но Дворянчик ее удержал. Она крикнула:
– Остановите лошадь! Она его убьет…
– Он уже наверняка мертв! А сверху лучники еще могут стрелять.
Обезумев от гнева, она замолотила обеими кулаками в его грудь, не встречая сопротивления с его стороны.
– Трус! Жалкий трус!
– Я пойду! – проговорил рядом с ней решительный голос.
И до того как она успела воспротивиться, Готье де Шазей бросился вперед. Она видела, как он побежал к мосту, к которому устремилась обезумевшая лошадь. Ловким прыжком Готье бросился на шею животного и сумел схватить повод. На башнях лучники перестали стрелять и с интересом следили за разыгравшимся спектаклем.
Готье встал, вытирая рукавом мокрый от пота лоб, и поспешил к Арно, которому один из подоспевших солдат только что освободил ногу. Нога была сломана.
Катрин, которая минуту стояла как вкопанная, тоже бросилась вперед и с жалобным криком рухнула в пыль на колени перед своим мужем.
– Отойдите, госпожа Катрин! – вскричал студент. – Не смотрите…
Но она не могла не смотреть на это разбитое тело, лицо, покрытое кровью, на страшные раны. В Арно попали две арбалетные стрелы. Одна вонзилась в правую подмышку, в то место, которое не было защищено буйволовой кожей, и прошла сквозь кольчугу. Другая попала капитану прямо в лицо, под левую скулу, и из раны торчало оперение.
– Он умер! – простонала Катрин, которая, не осмеливаясь дотронуться до истерзанного тела, согнулась и закрыла лицо руками.
– Нет еще, – сказал Готье, – но от этого не лучше!..
Он быстро снял налокотник
Молодой человек минуту созерцал окровавленное тело и сокрушенно покачал головой.
– Нужен священник, – пробормотал он. – Но остался хотя бы один в этой несчастной стране?
– Есть монастырь, недалеко отсюда, – пробормотал Дворянчик, который к ним подошел. – Но до того как мы сможем вытащить одну из этих дрожащих крыс, которые там зарылись, Монсальви успеет скончаться! Все, что мы можем сделать, это отнести его в церковь. Он, по крайней мере, сможет умереть на ступенях алтаря… Эй! Четырех человек, носилки, что-нибудь!
Умереть! Скончаться! Эти слова как удар ножа прорезали странное забытье, в которое была погружена Катрин.
– Я не хочу, чтобы он умер! Я не хочу! Это невозможно… Он мой!.. Он принадлежит только мне! Я посвятила ему всю мою жизнь, ради его любви. Он не имеет права… Спаси его! Я умоляю тебя… спаси его!
Готье смотрел на нее недоверчиво. Никогда еще он не видел такого обнаженного, душераздирающего отчаяния. Он очень мало знал о жизни этих двух существ, кроме того, что этот агонизирующий человек заставил вынести эту женщину все, что только можно себе придумать на этой земле, и в свои последние часы более чем когда-либо.
Однако, казалось, она все забыла: презрение, оскорбления, жестокость. Неужели это и есть любовь – эта пытка, это сумасшествие, эта горячка?
– Госпожа, – прошептал он, нагибаясь к ней, – неужели вы еще можете любить его после… всего, что он сделал?
Катрин посмотрела на Готье растерянно.
– Любить?.. Я не знаю… Но я знаю, что сердце мое разбито, что мое плечо горит… что голова в аду… Я знаю, что умираю.
С помощью двух длинных щитов солдаты соорудили носилки, на которые положили недвижное тело, и понесли.
С криком раненого животного Катрин бросилась к носилкам.
– Арно! Подожди меня…
Готье взял ее под руки и силой поставил на ноги, потом побежал к Роберту де Сарбрюку.
– Не уносите его в церковь, – сказал он. – Положите его в доме, там, где можно будет его лечить.
Дворянчик поднял брови:
– Его лечить? Ты бредишь, друг. Он умирает…
– Я знаю, но я все же хочу бороться до конца… ради нее.
– Зачем? Он уже без сознания. Лечить его – значит мучить понапрасну. Дайте ему, по крайней мере, умереть без лишних страданий.
– Он этого не заслужил, – проворчал Готье. – Он заслужил тысячу смертных мук, и он их вытерпит, если есть только один шанс, один-единственный, вернуть его этой бедной женщине.
Дворянчик пожал плечами, но тем не менее приказал своим людям отнести раненого в дом, где разместились они с Монсальви. Он сделал это с видимой неохотой. Ухаживать за человеком, который был тяжело ранен, было потерянным временем и почти грехом, оскорблением неба, решившего, что настал его час. Но эта высокомерная женщина, какой она была еще совсем недавно, вдруг преобразилась прямо на его глазах, предстала в страдальческом образе Скорбящей Девы. Это произвело на него впечатление… Кроме того, она подала ему одну мысль…