Ловушка для Крика
Шрифт:
Скользя в хрупких стеклянных гранях и ощущая телом только могильный холод, он с хрустальным звоном преодолевал один слой время-пространства за другим, разбивая его на множество гаснущих осколков, пока не очутился там, где было темно, и тихо, и пусто, и… Он принюхался. Пахло нафталином, и что-то щекотало его щёку. Он протянул руку и ощутил под мозолистыми пальцами мех. Шуба?
Он толкнул непроглядную тьму перед собой, и тьма эта оказалась дверцей шкафа, со скрипом отворившейся в тёмной комнатке. У единственного маленького окошка, за которым густо валил снег, стояла узкая кровать. Мир за стеклом был тусклым и серым. Подле неё, подключённая к человеческим приборам – это был аппарат искусственной вентиляции лёгких, а кардиомонитор отмерял
Её русые волосы, некогда густые и длинные, теперь слежались и потеряли блеск и красоту, и были обрезаны чьей-то неумелой, совсем не любящей рукой. Её тело когда-то полнилось жизнью, и не так давно по божественным меркам, но несколько лет назад по человеческим он любил и ласкал его – а теперь оно было только невзрачной оболочкой для духа, ещё теплящегося среди костей и плоти. Её глаза были сомкнуты, но он знал их цвет – болотно-зелёный, и помнил вкус её губ – они отдавали горечью. Как же он забыл её? Когда и почему она оказалась в коме?
Сойдя на щёлкнувшие под его весом половицы, Хейока (когда-то она дала ему имя Шорох, потому что он был нем и, защищая её во снах с детства, запомнился шуршанием своей старой куртки, тихим перестуком каблуков кожаных ботинок, глубоким вздохом из мощной груди, скрипом кожаной кобуры на мясистых бёдрах) подошёл к постели, где лежала его любимая. Присесть ему было негде, потому он, растерянно оглядевшись, опустился на колено перед ней и взял бледную ладонь в свою смуглую руку. Он снял капюшон с головы и неловко провёл ладонью по гладким волосам, убранным назад в хлёсткую тугую косу. Здесь, перед кроватью женщины, которую Иктоми заставила его позабыть и которую он вспомнил при единственном только взгляде и зове, Хейока задумался над тем, как так вышло, – и поморщился, неспособный понять, когда Иктоми его пленила и разлучила их. Его разум был чистым листом, сквозь который просвечивали пятна прежних событий. Порой они вспыхивали и озаряли его бесцельное существование, и теперь, при виде неё – Соня, Соня Покойных – он вдруг понял, что она умирает.
Без его покровительства ей было опасно спать. С раннего детства он защищал её, сноходца, путешествуя с ней в кошмарах, от собственных порождений, над которыми утратил власть из-за Иктоми и других богов – а теперь, оставшись одна, она всё же ушла в неведомые дали грёз, из которых для живых нет возврата. Хейока – Шорох — не мог плакать, но очень хотел. Прижав ладонь к паре верхних глаз, утопавших в глубоких глазницах, он потёр их – но с век не скатилось ни слезинки. Грудь теснил стон, который он не смог издать. Он опустил голову на матрас и зарылся лицом в простыню, пропахшую лекарствами, у бока смертной женщины, за чью короткую жизнь без сомнения отдал бы свою, вечную. Он теперь не мог очутиться в мире снов, в Красном Мире, который сам когда-то создал, – и, томясь в плену у Иктоми, не мог даже спасти Соню! Хотя…
Он задумался и медленно поднял голову. В Овхаре, там, где охотники убивают своих жертв и насыщают священную землю их кровью, чтобы великие титанические боги, заточённые в её недрах, наконец утолили свой голод, жизнь и смерть, – только циклично повторяющиеся вехи. Одно перетекает в другое. Никто не умирает, пока это место подпитывает Хейока.
Его лицо прояснилось. С жутких черт сошла болезненная судорога, и он, поднявшись, взглянул на Соню сверху вниз. Она позвала его из мира снов, а значит, хотела достучаться – так, может, рискнуть и перенести её в Овхару? Но как быть там? Неужели она будет умирать бесчисленное множество раз от рук убийц? И что с ней сделает Иктоми, когда обнаружит в своей паутине? Участь Сони будет страшнее смерти.
Задумавшись и помедлив, Шорох сощурился. В полумраке комнаты вспыхнули его алые глаза.
Спрятать
Хейока повёл рукой, и экран аппарата ИВЛ пошёл рябью, а от корпуса его в воздух поднялся лёгкий дымок. Бог, которому только предстояло вернуть свою свободу, аккуратно освободил спящую Соню от трубок и игл, а затем, подняв её безвольное тело на руки – оно было не тяжелее пёрышка, – подошёл к шкафу, в котором висела только шуба посетительницы, отлучившейся за стаканчиком кофе из больничного автомата. Всё равно Соня Покойных, уже два года пролежавшая в коме, не слышала и не видела свою гостью, и, так или иначе, была обречена на смерть: тетка, оставшаяся в живых из родственников, подписала документы, подтверждающие, что её хотят отключить от системы жизнеобеспечения. Денег на обслуживание больше не было, да и прогнозы врачей были неутешительны: вряд ли она проснётся когда-то.
Толкнув бедром дверцу шкафа, Хейока – Шорох – склонился, чтобы не удариться головой об откос, и нырнул во тьму. Окунувшись в неё, он накрыл спокойно дышащую девушку своей рваной накидкой и, прижав к себе на мгновение, почувствовал давно забытый покой. И хотя ему предстояло расстаться с ней, когда он снова окажется в Овхаре пленником Иктоми, заточённым в колодце, но он шептал сотнями чужих голосов план, которому она будет следовать, чтобы спасти его. Он ощутил, как Соня Покойных медленно стиснула в слабых пальцах край его одеяния.
И там, в коконе из алой паутины, окрашенной его собственной кровью, безвольный спящий Хейока дрогнул, отдавая любимой часть своей энергии, а затем нахмурился и медленно сжал кулак.
До Бангора от Скарборо ехать было всего три часа: ерунда, на самом деле. Мама и Хэлен дважды были у меня в гостях. Я жила в общежитии с такими же будущими студентками, посещала факультативные занятия, лекции, спортивные и социальные мероприятия – смертельная скука, особенно после моей бурной, насыщенной жизни дома.
С друзьями, мамой и сестрой мы связывались регулярно. С Виком – никогда.
Я так давно не видела его лица. Он отправлял мне электронные письма – по одному письму раз в неделю, – но не звонил и не приезжал. В них он рассказывал, как живёт, как проходят его дни, чем занимается без меня и как меняется Скарборо, пока я живу в Бангоре. Себойс разбил лёд слишком рано в этом году. Ферму Лоу за мостом продали новым владельцам. Сам Вик уволился из школы: он устроился разнорабочим на ту самую ферму. Я сделала мысленную пометку: которую сам сжёг. На эту землю имеют виды хозяева покойного Палмера. Вряд ли это совпадение, охота Вакхтерона ещё не окончена. Часть дома нуждается в ремонте, как и амбар. Деньги за это платят хорошие. О ложном лице он не писал ни строчки. Сегодня, когда пришло время вернуться в Скарборо, я попрощалась с соседкой, поторопившейся в учебный кампус, собрала рюкзак и задумалась, хочу ли увидеть Вика снова.
Тосковала ли я по нему, думала ли о нём? Да. Каждый день.
В моей жизни теперь было много новых знакомых, но никто из них даже отдалённо не походил на моего Вика. Память о нём была так сильна, что моя тоска ощущалась глухой застарелой болью. Я знала, что буду сожалеть, если покину Вика. Вдобавок он никогда не даст этого сделать: угрожая мне под маской, он не отступился от своего, когда снял её, – затаился, быть может, но я верила, что волей или неволей всё же добьётся своего. И я, сломленная и не знающая, ненавидеть его или любить, предпочла бы подчиниться, чем пойти против человека, который наводил на меня ужас так долго – и которого я любила.