Ловушка
Шрифт:
— Нет, вы не знаете, — утверждал хозяин поместья, кривясь от боли, показывая знаками слуге поправить подушечку за его спиной, — король Иштван умер пятнадцатого числа прошлого месяца.
— Вот как, — протянул барон, думая о том, что Юфрозина об этом не знает.
— Что-то много смертей. — Карл, поёрзав, переключил внимание на беседу. — Тяжёлый год. Герцог Швабский тоже преставился в июле от эпидемии близ Неаполя. Мне поведали, что его похоронили в Кафедральном соборе Святого Виргилия. Жара помешала привезти
Мужчины перекрестились. Слуга наполнил кубки. Дитрих слушал и удивлялся, откуда Фальгахен всё знает? Ладно, фон Россен. Живя близ Штрассбурха можно знать последние новости. А вот граф…
— Наш монарх передал Швабию своему сыну Генриху. Герман не успел обзавестись наследником, — Манфред фон Россен вздохнул, поглядывая на дочерей.
Вэлэри прислушивалась с интересом, а Эрмелинда сидела с отсутствующим видом. С тех пор, как было объявлено, что нашлась старшая сестра, она пребывала в плаксивом расположении духа. Он то и дело смотрел на старшую дочь. Не верил, что его дитя вернулось к нему, пусть и через столько лет. Это дар богов. Он заслужил такую радость.
От услышанного у Дитриха засияли глаза. Он опустил их на руки, пряча радость. Значит, можно смело ехать к новому герцогу Швабии и в знак поклонения и восхищения преподнести ему в дар рудник с золотом. И пусть он решает, как поступить дальше, делиться с отцом-монархом или нет.
Манфред, глянув на дочерей, улыбнулся. Обе выглядели уставшими:
— Можете идти почивать. Я распорядился, чтобы ваши покои были рядом. — Сжал ладонь Вэлэри, заглядывая в глаза. — Отдыхай, моя девочка. Завтра поведаешь мне обо всём. — Поднёс руку к губам, целуя.
— Когда уедут гости? — Слово «отец» произнести не получилось. — Я бы хотела их проводить. — Бросила взгляд на Дитриха и Карла.
Фон Россен кивнул, соглашаясь, глядя на мужчин.
— Я никуда не спешу. — Фальгахен откинулся на спинку стула, нервно дёрнув ногой.
— Я тоже, — хмыкнул Дитрих, сжимая кулак. — Мы уедем вместе. Нам по дороге.
— Только до Рейнса. — Карл пожевал губами. — За ним наши дороги расходятся. — Глянул на хозяина: — Мне нужно переговорить с вами, господин пфальцграф.
— И мне. — Подобрался барон. Он понятия не имел, о чём будет говорить с пфальцграфом. Но надеялся проведать, о чём собирается беседовать с ним наглый сосед.
— Все разговоры завтра, господа. Я откланяюсь, нет мочи сидеть, — поморщился счастливый отец, перемещая корпус тела в сторону, подтягивая ноги и давая знак прислужникам подойти. — А вы оставайтесь, вечеряйте. Слуги вас обслужат, и покои для отдыха покажут.
Комната сестры располагалась перед её покоями. Эрмелинда, остановившись и выдав книксен, опустила глаза. Промямлила: «Спокойной ночи», и степенно прошла к себе.
Наташа, пожав плечами, заметив открытую
Служанки, завидев госпожу, присели в приветствии.
Девушка, окинув масштаб разрушения, определила, что неразбериха продлится около часа.
Одна из женщин, чумазая, как трубочист, стоя на коленях, заканчивала чистку камина.
Вторая с длинной палкой и завязанной тряпкой на её конце убирала паутину с потолка.
Третья, вытирая стенные панели, ворчала на неё, чтобы та не гоняла пыль.
Прихватив накидку с капюшоном, пфальцграфиня решила выйти в патио. У стены она приметила несколько удобных скамеек со спинками. Почесав затылок, озабоченно глянула на рюкзак. Нет, девки не посмеют копаться в нём.
Скамья нашлась в сторонке от входной двери как раз напротив окон её комнаты. С улицы было видно, как машет палкой служанка, сбивая многолетнюю пыль с потолочных балок.
Рядом угадывалось окошко сестры. Тусклый свет свечи. Лениво движущаяся тень. Характерный звук открываемого окна. Мелькнувший силуэт в светлом одеянии.
Тёплый поздний вечер расслаблял. Низкие яркие звёзды заглядывали через высокие стены замка. Девушка, подогнув под себя ноги, натянула капюшон, закрывая глаза и отдаваясь воспоминаниям. Герард… Тёплая волна уютно окутала тело. Щёки зарделись. Она почувствовала прикосновение его пальцев к своему лицу, качнулась навстречу горячим губам. Будто слышала его шёпот: «Моя леди…» Он звал. Тоскливо. Сдавленно. Глаза увлажнились. Если бы могла, полетела к нему ночной птицей, заглянула в его окно, убедилась, что всё в порядке. Успокоилась бы.
Возбуждённые женские голоса вывели из полудрёмы. Низкое короткое эхо, отразившись от стен замкнутого пространства, заставило прислушаться. «Уборщицы», протерев у открытого окна скамьи и подоконник, склонились над рюкзаком, ощупывая его.
Чумазая приподняла суму, удивилась:
— Тяжёлая… А с виду не скажешь.
Та девка, которая вытирала панели, перехватила вещь, потряхивая:
— Красивая какая.
«Трубочистка» отёрла руки о передник. Взялась за лямки, рассматривая.
— Поставь на место, — буркнула женщина с палкой. — Не твоё — не трожь.
— Да что с ней станется? — первая похлопывала по бокам диковинки. — Что ж тяжёлая такая? Что в ней?
Каждое слово, усиленное эхом, как будто специально достигало ушей Наташи. Колокольчик беспокойства звучал громче и настойчивее.
— Сказала, не трожь. Хозяйское добро тебя не касаемо.
— Да кто узнает, Катрин. Хоть бы одним глазком глянуть. Наверное, диковинки заморские, под стать хозяйке. Хенрике сказывала, что говорит госпожа певуче, слова путает. За морем долго жила, далеко. — Бесцеремонно шныряла по суме в поисках прорехи.