ЛОВУШКА
Шрифт:
– Не понимаю, – сказала она.
– Я совсем не хочу, чтобы меня могли найти.
– Но тебе абсолютно нечего бояться, милый. Никто не желает тебе зла.
– Они так говорят, я знаю. Я лучше соблюду осторожность. Я не вернусь домой. Там нечего делать.
– И куда ты собираешься идти?
– Я пойду к твоему брату.
– Ах! Лучше не придумаешь. Ты просто ищешь, как бы себе напортить. Иначе ты не можешь. В конце концов, ты знаешь, что Робер за человек, я не удивлюсь, если он уже сидит в тюрьме, он мог подложить какую-нибудь бомбу…
– Что ты хочешь, я иду туда, где встречу сочувствие, где встречу понимание.
Иоланда
– Я скажу тебе одну вещь, ты не обижайся. Ты нелеп, ты абсолютно нелеп. Ты как все эти люди, которые думают, что если здесь немцы, то их арестуют. Они ничего не сделали и ходят по стеночке. Им хочется быть интересными. Никто их не знает, никому нет до них дела, и они играют в прятки, устраивают всевозможные кривляния. Такому интеллигентному человеку, как ты, и попасть в их число, это все-таки несчастье. И самое смешное, что все заканчивается тем, что их и в самом деле арестовывают.
Глава 13
На следующий день, в десять часов, Бриде прибыл на линию демаркации. Он отметил, что, скорее, проводник, а не он, принадлежал к той категории людей, о которой накануне говорила Иоланда. Этот проводник окружал себя такой таинственностью, что можно было подумать, ему предстояло столкнуться с самыми страшными опасностями, какие только могли случиться. Он собрал всех в дальнем зале кафе. Весь день Бриде слушал о том, что немцы были особенно жестоки именно к тем, кто переходил из неоккупированой зоны в оккупированную, чем к кому бы то еще. В неокупированой зоне собрались отбросы. Все это знали. Было естественным, что оттуда никого не выпускали. Опять, как всегда, из-за всех этих евреев и коммунистов страдали честные люди.
Женщины, дети, старики сидели за совершенно пустыми столами. Горела одна лампа. Бриде сердился на молочника за то, что тот его сюда привез. Он начинал беспокоиться, не из-за возможной опасности, но из-за того, что все оборачивалось как-то по-семейному. Он отвел проводника в сторону. Он спросил у него, не было ли возможности пересечь линию демаркации в одиночку. Проводник ответил ему громко, так, чтобы все услышали, что если ему недоставало смелости, то лучше бы он возвращался в Лион. Со стороны семей, в позах заключенных в Консьержери аристократов, на него посмотрели так, как смотрят на возникавшее в момент опасности новое осложнение.
К нему подошел старик: "Мсье, мы все здесь в одном положении. Я надеюсь, вы не собираетесь усложнять задачу этому отважному человеку". Ребенок, чувствуя, что дело не ладилось, пустился в плач. Бриде сел на место. Ему стало страшно. Все эти простаки позволят себя сцапать, не сделав и попытки бежать. К тому же их очень быстро выпустят. Немцы прекрасно видели, с кем имели дело. А он-то как раз и попадется. Куда идти? Что делать? Он не знал местности, луны – и той не было. Теперь, когда он угодил в это осиное гнездо, ему следовало в нем остаться.
Они дожидались благоприятного стечения всевозможных обстоятельств: пока не сменится караул, пока на встречу не выйдет другой проводник. Наконец, обезразличев ко всему, Бриде захотел выйти, побыть один. Он направился к двери. Это вызвало огромный переполох среди присутствовавших. Бриде хотел все испортить. Это позор. Проводник взял его за руку и приказал не выходить. Он крикнул, что это он здесь отдавал приказы. Бриде вернулся на место. Он услышал
* * *
Когда Бриде очутился в оккупированной зоне, насколько невероятным бы это ни показалось, он испытал огромное облегчение. В буфете небольшого вокзальчика, где он дожидался поезда до Парижа, очень походившем на кафе, в котором он провел многие часы по другую сторону демаркационной линии, Бриде ощутил в себе то умиротворение, какое испытывает изгнанник при встрече со своими соотечественниками. Он был горд обменяться парой незначительных фраз с кассиршей, работниками вокзала, ожидающими. Он говорил с французами, участь которых он разделял. Он даже скрывал, совсем по-мальчишески, что прибыл из свободной зоны, так стыдился он того, что был избавлен общего страдания.
Утром следующего дня он прибыл в Париж. На улицах было безлюдно. Он решил отправиться к Роберу пешком. По причине отсутствия транспорта, огромные толпы теснились у некоторых входов в метро. Одни улицы были заполонены пешеходами, тогда как другие, совсем рядом, были пустынны. Эта заданность, с которой все делали одно и тоже, уже давала представление о том, что такое оккупация. Но что еще более поразило Бриде, так это всевозможные надписи и рисунки чуть ли не на каждой стене, в которых проявлялся неуживчивый характер парижан. Великая грусть исходила от этих безобидных "Смерть Фрицам". Было ясно, что это была единственная свобода, которой не могли лишить парижан, и они использовали ее, чтобы, по крайней мере, хоть что-то сделать.
Бриде сказал жене, что не пойдет в магазин. Тем не менее, он сделал круг, чтобы пройти по улице Сан-Флорентин. Он увидел небольшой магазинчик с опущенной железной шторой, которую, как многие другие, за это короткое время успел покрыть густой слой ржавой пыли. Он остановился. Остальные магазины также были закрыты. Неужели и они, как магазин Иоланды, скоро откроются?
* * *
Наконец, Бриде пришел к Роберу. Он с порога спросил у него, не знал ли тот кого-нибудь в своем окружении, кто имел владения на побережье Ла-Манша. Он поделился своим планом. Он хотел, как можно скорей, отправиться в Англию. Потом он рассказал ему про Виши, про неприятности, которые ему доставили. "Меня это не удивляет", – заметил Робер. Поскольку тот не отвечал на первый вопрос, Бриде повторил его. Робер, показалось, смутился. Он сказал, наконец, что не помнил кого-либо из друзей, кто бы жил на побережье.
Бриде был глубоко удивлен поведением своего шурина. Он помнил его человеком прямым, независимым, немного завистливым, про которых говорят, что они слишком порядочны, чтобы преуспеть. Ему казалось, что человек, который до войны замечал в любых поступках большей части своих ближних ненасытное стремление к власти, для которого Гитлер был чем-то вроде личного врага, скорее обречет себя на полное заточение, чем потерпит соседство немца. Ничего подобного. Не прошло и часа с его прихода, как Бриде понял, что его шурин, далекий от того, чтобы броситься изо всех своих сил на оккупанта, наоборот, видел в них средство отомстить своим соотечественникам и занять, как он полагал, уже давно причитавшееся ему место.