Лунные дороги
Шрифт:
В ожидании своего ребеночка Настя много играла с Егоркой. Малышу это очень нравилось, он любил расположиться со всеми удобствами у тетки на животе. Когда Степушка родился, Егор первое время недоумевал, он с опаской поглядывал на сдувшееся пузико и на лысое созданьице, около которого все время вертелась его любимая тетка, обделяя племянника прежним вниманием. Но ласковый Егорушка и сам полюбил маленького братца. На правах старшего он, присматривая за крохой, все время топтался вокруг Степы, и от избытка чувств гладил его, приговаривая: "Потя, Потя". Полностью имя "Степан"
Степе было около месяца, как вдруг он стал сильно кричать, сучить ножками. У него в паху образовалась какая-то красная шишечка. Настя отвезла его к детскому профессору. Тот, поблескивая выпуклыми стеклами очков, успокоил напуганную мамочку: "Ничего страшного — это паховая грыжа. Я, конечно же, могу сделать ему операцию, но он такой маленький, лучше отнесите его к бабке". Через знакомых нашли знахарку, отнесли к ней Степушку, потом еще несколько раз. К просвещенному удивлению Михалковых грыжа бесследно исчезла.
Но грыжа не желала сдаваться, на этот раз ее жертвой был старший внук. Иногда Егор хватался ручками за животик и кричал: "Ой-ой-ой, больно". Наташа осмотрела сына, и нашла над пупком небольшую выпуклость, точно такую же, как у нее в детстве. Мотя — нянька Егорушки отнесла его к бабке, но вместо трех положенных раз, только два. Егорка перестал плакать от боли, но шишка не исчезла, и через несколько лет все-таки пришлось обратиться к хирургу.
Сан Саныч
Наталья Петровна очень дружила с Александром Александровичем Вишневским. Дамы с Егором приехали к нему в институт. Вошли в его диковинный кабинет, больше похожий на музей, чем на место работы руководителя крупнейшего медицинского учреждения. Вишневский оказался невысокого роста, подтянутым, совершенно лысым человеком в военной форме. Он принялся оживленно болтать с Натальей Петровной, а Наташа с сыном рассматривали бесчисленные подношения от пациентов со всего Советского Союза. По стенам висели аляповатые ряды картин, когтистые лапы чучел декоративно цеплялись за любую свободную поверхность, рядом с ними тревожно вздымались рога оленей; вазы, часы настенные, часы настольные дополняли убранство кабинета.
Наконец Наталья Петровна сказала:
— Сашенька, посмотри Егорушкин животик,
Александр Александрович осмотрел Егора.
— Это грыжа — ерундовая операция! Но сейчас я этим заниматься не могу! У меня съезд.
В Москве тогда проходил 24-ый съезд партии, и Наталья Петровна знала, что Вишневский делегат съезда. "Ты понимаешь, Наташенька", — говорила она невестке — "Саша делает сложнейшие операции на сердце, для него пупочная грыжа — пустяк. Пусть лучше ее сделает какой-нибудь молодой, хороший хирург. Он отнесется с большим вниманием к Егорушке". Вот хитренькие дамы и подгадали прийти прямо накануне съезда.
— Нет, нет и нет! — сказал Александр Александрович — Я сейчас занят. Приходите через две недели. Всех Михалковых я буду резать сам!
— Сашенька, — вкрадчиво начала Наталья Петровна — Наташа должна уезжать на съемки, и она хотела бы сделать операцию побыстрее.
— Нет,
— Ой, что ты, что ты, Сашенька! Мы будет счастливы, если ТЫ сделаешь нашему Егору операцию. Для нас это такая честь! — говорила Наталья Петровна, пятясь из кабинета.
— Тогда приходите через две недели!
— Вот, чертяка, догадался! — отойдя от его кабинета на безопасное расстояние, сказала Наталья Петровна, — Ничего не поделаешь, придется ждать две недели! Но не волнуйся — он блестящий хирург. Саша — гений!
Через две недели пятилетнего Егора положили в институт Вишневского. В день операции пришел врач, сделал ему укол. Егорушка очень беспокоился: "Мамочка, ты будешь здесь? Ты никуда не уйдешь?". И вдруг его глазки закатились, сознание затуманилось, и он уснул. Его повезли на высокой каталке в операционную. Наталья бежала следом, ее сводил с ума тонкий скрип колес. Женщина незаметно проскользнула в операционную. С сыночка сняли пижаму, неестественно растянули на столе голенькое тельце, густо намазали йодом животик. Наташа громко заревела, и ее выставили вон.
Плача, она стояла за дверью, наблюдая в щелочку за отлаженным операционным процессом — Вишневского одели, резиново обтянули его тонкие руки, повязали повязку. Хирург взял скальпель. Наталья зарыдала еще сильнее
— Ты чего так убиваешься? — спросил, только что подошедший Андрон.
— А-а-а… Я чувствую, как ему режут животик, чувствую каждое движение врача.
— Ну, да? Интересно, — изумился Андрей — А я ничего не чувствую.
Он потоптался несколько минут и уехал на работу.
Минут через сорок из операционной вышел Вишневский, увидел Наташу.
— Чего, ревешь? Все прошло хорошо. Я сделал такой малюсенький разрезик! — сказал он, отмерив пальцами несколько сантиметров — "Ювелирная работа!".
Повернулся и ушел, оставив растревоженную мать.
Наташа выскочила на ходу из урчащей "Волги", испугав своей прытью Пана Игналика. Взбежала по тяжелым ступеням лестницы, оставляя позади свекровь. "Егорушка! Миленький мой", — уткнулась Наталья в ножки сына. Медсестра меняла повязку, и показала матери шов. Наташа не смогла оценить ювелирной работы знаменитого хирурга Вишневского — по всему животику извивался огромный багрово-бугристый змей. Александр Александрович, как большой хирург, резал, не мелочась. "Вот тебе и "разрезик"!" — сказала подоспевшая Таточка.
В институте отношение к Сан Санычу было благоговейное, разве что не прикладывались к его лотосным стопам. Когда он шел по коридору, поблескивая пуговицами своего генеральского мундира, гордо неся венчанную очками лысую круглую голову, никого не замечая и ни с кем не здороваясь, больные и медперсонал жались к стеночкам. Он был царь и бог. Михалковым, как приближенным к его святейшей особе, разрешалось оставаться на ночь. В мужской палате, где, кроме Егора, было еще двое мужчин, Наталья, сидя на стуле возле сына, коротала ночи. Уходила домой, чтобы приготовить ему поесть и принести чистое белье.