Лупетта
Шрифт:
Самое интересное, что насморк как рукой сняло. Засыпал с заложенным носом, проснулся с здоровым. Вот оно, чудотворное действие новогоднего сна! И мозг, мозг тоже очистился от романтических соплей. Я понял: сейчас самое время начинать новую жизнь, и повод для этого более чем походящий — первое января. Только вставать совсем не хочется, ну совсем! Я надеюсь, новая жизнь будет не против, если я немного поваляюсь? А, новая жизнь, ты как, разрешаешь? Вот и отлично, ты у меня хорошая, добрая, просто чудо, а не жизнь!
Я с наслаждением потянулся. Хорошо бы сейчас кофейку, интересно, найдется? Должен найтись, обязательно должен, друзья у меня запасливые. Вот только пару минут поваляюсь, а потом отправлюсь на разведку за кофе, заварю, добавлю щепотку корицы
Я уже было засобирался на кухню, но что-то задержало меня в комнате. Какое-то нехорошее чувство. Ощущение, что за мной подглядывают. Что за ерунда, ведь я здесь один, совершенно один. Сердечко, ну что ты забилось, тебя здесь еще не хватало, а ну-ка угомонись! Вот так и сходят с ума. Внимательно оглядев комнату, я обнаружил — правда, не с первого взгляда — источник моего беспокойства. Маска. Раскрашенная гипсовая маска с перьями, привезенная хозяином квартиры из Венеции. Эта она недобро уставилась на меня своими черными глазницами. Она, она, больше некому. Безжизненные белые губы будто готовились скривиться в презрительной усмешке. «Ты хочешь сказать мне, что начинаешь новую жизнь? — собирались сказать они. — Разберись-ка сначала со старой!» Я потер пальцами веки, чтобы отогнать неприятное наваждение. Но от этого стало только хуже. Перед глазами замелькали радужные пятна, постепенно складывавшиеся в совсем уж бредовую картину. Откуда ни возьмись в воздухе материализовался конверт с долларами «Симатты», который я уже несколько дней таскал во внутреннем кармане куртки, словно надеясь на ограбление. Непостижимым образом он перекочевал в зубы гипсовому лику, поймавшему его на лету, подобно собаке, схватившей брошенную хозяином кость. Глазницы маски уже не были пусты: в них плясали краски венецианского карнавала, только почему-то без звукового сопровождения.
В следующую секунду у меня резко включился слух. Я неожиданно понял, что все это время пребывал в ватном вакууме тишины, хотя во дворе всю ночь не прекращалась оглушительная новогодняя канонада. Теперь ее грохот нарастал лавинообразно, угрожая порвать барабанные перепонки. Зажав уши руками, я бросился на тахту. От боли из глаз брызнули слезы. «Наверное, какой-то спазм, — только и успел подумать я. — Надо найти обезболивающее!» Непослушная рука слепо зашарила по журнальному столику, опрокинув наполненную табаком трубку, но вместо лекарства наткнулась на мобильник. Ставшие совсем чужими пальцы лихорадочно набрали PIN-код, дождались короткого писка и вызвали из телефонной книжки абонента по имени Lupetta. «Жизнь новую начать собрался, а телефончик-то не стер!» — ехидно засмеялась маска на стене. Пришлось прикрыть свободное ухо ладонью, чтобы не дать ей вмешаться в разговор.
— Привет, я тебя не разбудил? С Новым годом! Скажи, ты еще не бывала в Италии?
— Все хорошо, все хорошо, миленький, укол вот-вот подействует, потерпи, сейчас будет легче, — приговаривает Оленька, поднося к ноздрям Георгия Петровича ватку с нашатырем. — Ну все, все, успокоились, дышим глубже, чуть праздник нам всем не испортил, ну разве можно так?
— Я просто хотела тебе приятное сделать, папочка, — размазывает слезы пронзительно рыжая девушка. — Хотела обрадовать, специально узнала, где щиток, чтобы свет выключить. Это же был сюрприз... Ну что ты, в самом деле?
— Так вообще-то можно и до инфаркта довести, — хохочет Виталик. — Я сперва решил, что это собака Баскервилей!
— Ничего, ничего, сейчас очухается и как дунет! — улыбается Оленька. — Возьмите вот марлю, утритесь, а то устроили тут бразильский сериал.
Георгий Петрович собирался встретить день рожденья дома, но подвело ослабленное химией сердце, и Екатерина Рудольфовна настояла на том, чтобы он остался в больнице.
— Я не хочу, чтобы этот юбилей у вас был последним, — категорично отрезала она. — Больше одной рюмки вам все равно нельзя, а одну можно выпить и здесь.
К юбилею готовилась вся палата. Скооперировавшись, нам удалось собрать деньги на очень удобные немецкие костыли с упором под локоть. Подарок вручили сразу после утреннего
— Сначала хотели «мерседес» купить, — ворчливо поздравил юбиляра Виталик. — Но когда мы с пацанами подбили бабки, оказалось, что не хватает, можно сказать, самую малость. Поэтому решили преподнести тебе более скромное средство передвижения. Но тоже немецкое, вот видишь, тут написано. Надеюсь, оценишь. Мы все чуть не разорились, чтобы ты как следует плясал. Достал уже нас своим нытьем, что все подмышки протер. Теперь будешь скакать до сортира, как кролик. Да ты погодь бежать, не видишь что ли, тут сначала высоту надо отрегулировать, чтобы удобно было... Вот, вот, да не торопись ты, подкрути сначала, чего руки то так трясутся, а ну- ка признавайся, небось принял на грудь с утра, пока мы не видели? Стой, стой, дай я проверю, как держится... Двойная регулировка, не хухры-мухры! Воо-от, теперь нормалек, ну давай, гони, Шумахер!
После успешных испытаний чуда немецкой мед- техники новоявленный Шумахер завалился на койку и захрапел. К вечеру он зашевелился и сразу схватился за часы.
— Что же Рыжика-то моего нету, говорил же, что после работы заглянет. Эх, в рот компот, надо было звякнуть, чтобы он тоже новые костыли не приволок!
— Да не волнуйтесь вы так, у вас же сердце, придет ваша дочка, никуда не денется, может просто на работе задержали? — предположила вошедшая с новой капельницей Оленька. — А по поводу подарка все нормально, мы ее предупредили, чтобы костыли не покупала.
И в этот момент в палате погас свет.
— Что за базар-вокзал?! — взорвался Георгий Петрович. — Неужели пробки перегорели?! Вот тебе и подарочек на день рожденья, в натуре!
Но тут с протяжным скрипом отворилась дверь, и в темноту палаты медленно вплыл торт с дрожащими огоньками свечей.
На столе лежат две трубки. Одна для табака, вторая для слов. Первая трубка еще теплая, почти горячая. Можно подумать, ее недавно курили. Вторая трубка тоже не успела остыть. Не исключено, что ее согрел задушевный телефонный разговор. Но, как оно обычно и бывает, все не то, чем кажется. На самом деле первая трубка так и не была раскурена, ее просто долго сжимали в руке, забыв поднести огонь к табаку. Что до второй трубки, то и ее судьба сложилась нелегко. Кто знает, может ее согрели самые теплые слова из тех, что один человек когда-либо собирался сказать другому. Но он так долго готовился, что слова эти смогли услышать лишь равнодушные гудки.
У обеих трубок один хозяин. О, они многое могли бы рассказать о нем. Но какими разными были бы эти рассказы! Первая трубка помнит своего владельца мечтателем, роняющим одинокие камни грез в колодец долгих размышлений. Она помнит его острословом, пускающим меткие стрелы шуток в баранки сизых колец. Она помнит его романтиком, прячущим влюбленные глаза за клубами табачного дыма. Даже странно, что у второй трубки сложился совсем другой портрет хозяина. Она знает его молчуном, то нажимающим, то отменяющим сигнал вызова. Она знает его невротиком, репетирующим перед зеркалом заранее заготовленные фразы. Она знает его заикой, лепечущим в динамик совсем не то, что собирался.
Но сейчас обе трубки видят своего хозяина в одном и том же образе. Он уже битый час сидит на полу к ним спиной и методично раскачивается, то и дело ударяясь затылком о край стола. Если бы вы каким-то чудом очутились на месте одной из этих трубок, наверняка бы решили, что он сошел с ума. А оказавшись на месте другой, даже не знали бы, что подумать. Но первая трубка вовсе не считает, что ее владелец псих. Она мечтает только о том, чтобы он услышал ее мольбу: «Хозяин, вспомни обо мне! Покури меня! Хотя бы сожми меня зубами, сожми изо всех сил, не бойся, не тресну. Только сожми, и тебе сразу станет легче. А потом раскури меня, вдохни полной грудью ароматный дым, и сразу почувствуешь, как боль отступит!» И ее подруге есть что добавить. «Послушай, — просит она. — Послушай, ты все сделал правильно! Ты сказал именно то, что надо, и это вовсе не свидетельство малодушия. Тебе только кажется, что это слабость, тебе только кажется, что это глупость, на самом деле это всего лишь любовь». Но хозяин настолько поглощен своим нелепым занятием, что не обращает внимания на эти просьбы.