LUV
Шрифт:
Гарри: Что можешь ты сказать? Что плохо — то не хорошо, Милт. Я в тишине хочу покончить с этим! (достает из кармана куртки веревку с петлей, набрасывает петлю на шею, перебрасывает веревку через поперечину фонаря, пытается повеситься, подтягивая конец веревки).
Милт(вскакивает): Нет, нет, Гарри! Гарри, послушай меня! (хлопая в ладоши): Давай, убери это. (Гарри сползает по фонарному столбу и подавленно садится) Еще успеешь повеситься. (Милт снимает веревку с фонаря, одновременно
Гарри(снимает петлю с шеи, в отчаянии): Ах, Милт…
Милт(вместе сворачивают веревку): Давай-ка, убери ее подальше. Послушай, Гарри, спроси себя: «Ну почему он взлетел так высоко, а я пал так низко?» Спроси себя. (Направляется к урне) Мы оба начинали одинаково: тебе даже было проще — у тебя были деньги, оставленные родителями. У меня же не было ничего, кроме рук и сообразительности. Когда другие спали, я работал. Когда другие говорили, что не получится, я шел и делал. (достает из урны уже знакомое пальто. Оно застегнуто на пуговицы, он стягивает воротник веревкой, наподобие мешка) Только благодаря старанию, самоуважению, настойчивости я и сделал самого себя.
Гарри(встает): Предки оставили мне несколько вонючих тыщонок, это правда, но, разве ты не помнишь, что я никогда с ними не жил, меня растили дед с бабкой, а это было сущим адом, верь мне, сущим адом!
Милт(бросает пальто): Ха! Пожил бы ты денек с моими родителями, тогда бы ты узнал, что такое, действительно, сущий ад. Они были как пара драных кошек. И бедность, грязная, унижающая бедность. Я не ходил в школу до восьми лет, потому что у меня не было ботинок. О, да, мне повезло, когда грузовик с мороженным сбил мальчишку, и мне достались его ботинки. Но они были мне так малы, что я не мог ходить, и меня определили в спецкласс для умственно отсталых детей.
Гарри: Что же в этом плохого? Мои дед с бабкой всегда запирали меня дома. Они терпеть меня не могли, потому что я напоминал им своего отца. Однажды зимой, помню, я вернулся из школы во время кромешной бури, а дверь дома была заперта. Я стучался, я разбил о дверь свои замерзшие руки… А они смеялись надо мной. Они смеялись! Ты только представь. Худенький мальчик, стоящий в метель на улице, практически без ничего, кроме старенькой курточки и портфельчика вместо шапочки, стучит в дверь, умоляя: «Впустите меня! Пожалуйста, впустите!»
Милт: Рай. (небольшая пауза) У тебя был рай по сравнению с моим детством. А представь ты: поздняя ночь, бушует ветер. Маленький, голодный мальчик сидит у керосинки и кормит свою деревянную лошадку куском хлеба, украденным во время обеда. Родители ссорятся. Отец кричит: «Не нравится здесь жить, убирайся к черту!» Мать кричит в ответ: «Это ты мне говоришь убираться?» — и в дикой истерике она хватает мою лошадку и швыряет в отца. Он уклоняется, мать орет, конь разбивается о стену, а мальчик тихо плачет над разбитым игрушечным конем, единственной вещью, которую он так любил.
Гарри: (отходит вправо, разворачивается; задиристо) Тебя когда-нибудь избивали?
Милт: (упрямо) Да.
Гарри:
Милт: Ремнем, палкой, крышкой радиатора.
Гарри: А цепью?
Милт: Какой толщины?
Гарри: Толщиной… с мою руку.
Милт(расстроился; отходит, возвращается): Что тебе давали на завтрак?
Гарри: Дома?
Милт: Дома.
Гарри: Молоко с водой в пропорции один к трем.
Милт: А мне — кофейную гущу.
Гарри: С сахаром?
Милт: Не в этой жизни. Я ел ее как овсянку.
Гарри(расстроился; уходит, резко оборачивается): Тебя когда-нибудь целовала мать?
Милт: Один раз. Когда я засунул голову между ее губами и фотографией Кларка Гэйбла.
Гарри: А у меня и этого не было.
Милт(расстроился; расхаживает): А что тебе дарили на Рождество?
Гарри: Дарили? Когда мне было пять лет, дед с бабкой купили упаковку пончиков и на каждое Рождество, вплоть до семнадцатилетия мне выдавали по пончику.
Милт: Ты даже не понимаешь, как тебе повезло.
Гарри(выкрикивает): Это были пончики с корицей!
Милт: Гарри, да не о том речь. Даже если мы начали одинаково, я обогнал тебя и достиг успеха. Я сам добился уважения и признания. И не говори, что это было просто. С волками жить… (поднимает пальто, запихивает туда журнал и пустую бутылку) Я справился со всем, работал на двух работах: днем — акции, облигации, ценные бумаги, а по ночам — старые побрякушки и всякая ерунда. (достает из урны куклу без одежды, внимательно осматривает перед тем, как засунуть в пальто) Дождь или солнце, больной или здоровый, семь дней в неделю, пятьдесят две недели в году. Я не переставал трудиться, даже после того как достигал цели. Прямо к успеху. Сам. Не отступая ни на дюйм. (достает из урны ночной горшок, вертит в руках, прежде чем бросить его в пальто) И позволь сказать тебе, Гарри, что ничто не может сравниться с настоящим успехом. (затягивает полы пальто веревкой)
Гарри: Знаешь, мне все это неинтересно, Милт. Нужно что-то еще. Мировоззрение. Смысл. Это трудно обрести. (идет к бордюрному камню, направо) Все, что я ни пробую — кислятина. Все, к чему ни прикасаюсь, рассыпается в пыль. Как будто я на самом дне, и все, что от меня требуется — это сесть и сдохнуть. (садится на бордюрный камень)
Милт(бросая пальто, подходит к нему): Перестань болтать. Как ты мог так измениться? До сих пор не могу поверить. В школе ты был такой жизнерадостный, веселый такой был… (садится на корточках за Гарри, берет его за плечи): Ты вспомни, Гарри! А, помнишь наш футбольный парад, толпы девиц, красная с золотом форма: ты ведешь группу поддержки справа, а я веду слева, мы размахиваем флажками… (он встает, торжественно расхаживает по мосту, что-то напевая, размахивая воображаемой дирижерской палочкой, бросает ее, ловит ее, подбрасывает ее пяткой башмака, ловит, показывает разные выкрутасы с воображаемой палочкой)