Люба
Шрифт:
Зима закончилась, наступил март, вместе с весенними лучами у Тамары улучшилось настроение, казалось, зимняя депрессия позади. Восьмого марта муж завалил ее подарками, она скупила почти все, что продавалось в «Березке», приобрела новый кобальтовый сервиз на двенадцать персон и к нему горку в гостиную. Но кроме всего этого муж подарил ей бриллиантовый гарнитур: колье, серьги и кольцо. Все это было сделано на заказ у какого-то элитного московского ювелира. Тамара крутилась перед зеркалом, разглядывала ожерелье, надевала то одно платье, то другое. Корецкий улыбался и радовался — он вернул
Женщина больше не ссылалась на головную боль и нездоровье. Она совершенно искренне любила мужа. Прошел март, а за ним и апрель. Тамара уволилась с работы. Все свое свободное время она проводила перед зеркалом, в магазинах, модных домах, у парикмахера, массажиста, в бассейне, в кафе. Она вдруг полюбила ботанический сад, ездила туда два-три раза в неделю, гуляла в одиночестве, ловила похотливые взгляды мужчин и завистливые — женщин. Вечерами она пристраивалась на кушетке перед мужем, лежала или полусидела тихо, как бы стараясь ему не мешать, но он не выдерживал её тихого присутствия, долго оставаться хладнокровным в обществе жены не получалось, и они снова и снова любили друг друга.
Как-то Корецкий пришел домой с молодым человеком. Профессия мужчины как бы исходила из его облика, немного неряшливого, слишком яркого и вызывающего. Увидев его, Тамара рассмеялась.
— Саша, зачем нам художник?
— Он будет писать твой портрет. Я повешу его здесь между окон в кабинете, и ты всегда будешь со мной, что бы с нами ни случилось.
— Я не собираюсь умирать, Саша, что за грустные мысли? Я еще тебе не раз надоем. На красивую вазу смотрят, ею любуются, ее показывают друзьям и знакомым, но постепенно она исчезает из поля зрения — стоит себе на привычном месте, и ее просто перестают замечать. Она становится невидимой, несмотря на свою материальность. Я тоже скоро стану твоей привычкой. Ты не будешь замечать меня. Саша, я боюсь этого. Я хочу, чтобы ты любил меня вечно, темпераментно, до изнеможения, до смерти.
— Дорогая, но я тоже не собираюсь умирать. И я не понимаю, при чем здесь портрет?
— Чем чаще ты будешь на него смотреть, тем быстрее я померкну. Время одномерно, оно течет только вперед, я буду меняться, а портрет нет. Я буду на нем красивее, чем в жизни. Я буду стареть, полнеть, изменяться. Ты можешь дать мне гарантии, что мое же изображение не будет тебе милее, чем я сама?
— Не говори глупости, девочка. Мы вместе будем смотреть на твой портрет и вспоминать наши лучшие мгновения. Дерзайте, художники, увековечьте красоту и счастье!
Последующий месяц три раза в неделю Тамара позировала портретисту. Сам он ей был абсолютно безразличен, даже немного раздражал. Он явно любовался ею, и это выводило из себя. Она смотрела на него высокомерно и с некоторым вызовом, что отразилось на портрете. Корецкому работа понравилась, он заказал тяжелую золоченную раму, и портрет занял свое место в интерьере кабинета.
На радость Тамаре художник больше не приходил. Но у женщины появилась более весомая проблема, она поняла, что у нее будет ребенок. Ребенок, мальчик или девочка, никак не входил в ее планы. Тамара понимала, что Корецкий стар, ему не были нужны дети до сих пор, не нужен и этот. Он любил покой и тишину, а с ребенком все исключалось. Но самое главное,
Вечер начался с вынужденного разговора с мужем.
— Саша, ты хотел бы иметь детей?
— Детей? Сколько? Если хочешь, давай родим одного, но, если честно, я с трудом могу представить тебя в роли матери. Тома, я не знаю, почему ты вдруг завела этот разговор, он противоречит твоему естеству. Ты и ребенок — несовместимы, ты удавишь его при первом крике, зачем же мучиться девять месяцев?
Корецкий рассмеялся своей шутке. Тамара же вдруг заплакала.
— Хорошо, я сделаю аборт.
— Тома, Тома, подожди, я думал, что ты говоришь на отвлеченную тему. Ты беременна? Это странно, но хорошо. В конце концов, нам нужен наследник. Не волнуйся, я найму няню, и у тебя не будет особых проблем с ребенком.
— А фигура? Вдруг я стану уродиной, толстой свиньей?
— Мне бы твои проблемы. Лучше займись оформлением детской. Тома, ты настолько красива, что беременность пойдет тебе на пользу, ты приобретешь еще больше завистников и поклонников. Ты предстанешь в новом свете, такой, какой тебя не ожидают видеть. Ну что, успокоилась?
Ей действительно стало легче. Хочет наследника — пусть. Наверно, это и вправду хорошо. К тому же беременность не вечна, она кончается. Няня решит все проблемы, нужно только уговорить мужа, чтобы она присутствовала круглосуточно. Надо взять какую-нибудь клушу из деревни, дать ей московскую прописку, так она за за угол и стол будет смотреть за ребенком и жить с ними, может еще и готовить — заодно освободит Тамару от кухонных обязанностей. Тогда Тамара сможет восстановиться после родов и заниматься собой и мужем.
— Все, стало легче. Саша, как я боялась аборта. Мне всегда так страшно, когда я прохожу мимо гинекологии, эти несчастные женщины так кричат. Неужели отказать им в обезболивании — политика государства?
— Да, так им предлагают подумать, стоит это делать или нет. Лучше бы ввели культуру контрацепции.
— А на Западе?
— Там секс — это культура. Есть все, что нужно. Ладно, хватит об этом. Давай ужинать.
Следующие пара месяцев прошли спокойно. Фигура почти не изменилась, только чуть-чуть расширилась талия, и немного тошнило. В целом все было хорошо. Единственное, Тамаре очень хотелось секса, все время, но муж с ней был более осторожен и сдержан в своих ласках.
— Он на меня обидится, если я ему сделаю неприятно, потерпи, ты сама все время говоришь, что время одномерно, уже прошло три месяца, а к Новому году нас будет трое.
В июле Тамаре позвонила сестра Надя из Саратова. Она была младше Тамары на три года. Сестры были похожи внешне, но Надя уступала — не было в ней присущих сестре лоска, манер, умения себя преподнести.
— Тома, я в Москве. Я вышла замуж. Я думаю, нам надо встретиться. Тома, ты не представляешь, как я счастлива. Он красавец, молод, интеллигент. Может, не так богат, как твой старик, зато дипломат. Я скоро уеду за границу.