Любимчик Эпохи
Шрифт:
— А скажи-ка, на кой черт она тебе сперлась?
Илюша помялся, опрокинул стопку, понизил голос:
— К-клянись, что ник-кому не с-скажешь!
— Клянусь, — серьезно ответил Виталя.
Илья рассказал ему всю историю с биркой и передал разговор с отцом. Мент почесал лысеющую макушку.
— Соня не твоя мать? Черта с два! Она же бегала с тобой по всем больницам, сдувала с тебя пылинки, тряслась над тобой, зацеловывала до смерти… Весь двор это видел.
— Соня — м-моя мать. Был-ла и будет. Я ищу биологич-ческую р-родственницу.
— Тогда для начала дуй в город Октябрьск рядом с этим «Даноном», поднимай
— П-почему ты ув-верен, что она не ум-мерла при родах?
— Ментовская чуйка, — Виталя стукнул волосатым кулаком в грудь, — да и поверь, просто так ее папаня не приехал бы из Архангельска, если бы у него не было данных о квартире. Я знаю этот тип людей. Наследнички… У них нюх на оставленное имущество…
Следующие несколько месяцев стали для Илюши кошмаром. Он еженедельно мотался в замызганный городишко Октябрьск, жил в грязной гостинице с туалетом в конце коридора и таскал толстой бабище — главе местного архива — бутылки коньяка и швейцарский шоколад. Архив города и близлежащих деревень был не только не оцифрован, но даже не упорядочен в бумажном виде. Октябрьская бабища инстинктами не отличалась от всех остальных женщин, поэтому безнадежно влюбилась в Илюшу и в своих постклимактерических мечтах имела его и так и эдак в интерьере плесневеющего архива и на фоне видов из рекламы «Баунти». Звали ее Ольгой Филипповной. Она истово хотела помочь Илюше, поэтому нашла папку под названием «Томилино» буквально через неделю. Но мысль о том, что этот белокурый голубоглазый мужчина со шрамами через все лицо больше не появится в ее забытом богом логове, толкала Ольгу Филипповну на сделку с совестью. Она не отдавала папку, заставляя Илюшу изо дня в день копаться в заведомо не подходящих документах. А когда он, измученный, пришел к ней в кабинет прощаться — «п-поиски не п-принесли результата, ув-вы» — бабища торжественно достала папку. Илюша заморгал, заподозрив Ольгу Филипповну в нечистоплотности. Она разрыдалась, объяснив, что переживает последнюю в жизни, безответную любовь. И что он — свет, он — ангел, он — солнечный луч в этом грязном скорбном мире. Илюша закатил глаза, отчаянно зарычал и опустился в сломанное кресло с рваной обивкой. Бабища рухнула перед ним на колени. В декорациях сползающих пластами обоев, запыленного тюля и засиженной мухами люстры эта сцена ломала все стереотипы о признании в любви как таковом.
— В-встаньте, бог-га ради! — испугался Илюша.
— Не могу, — плакала Ольга Филипповна, — у меня артроз…
— В-вашу м-мать! — Илья с трудом соскреб с пола эту рыхлую, больную женщину и усадил на стул.
— Миленький мой, спасибо, — утирала слезы бабища.
— Я не с-сержусь на в-вас, я оч-чень ценю в-вашу любовь, — в ужасе лепетал Илюша, — только п-прекратите вод-дить меня за н-нос.
— Хорошо, вы пообедаете со мной в ресторане? — Она попыталась напоследок урвать капельку счастья.
— К-конечно, п-прямо сегодня! — пообещал Илюша.
— Ладно, — смирилась Ольга Филипповна. — Я изучила ваш вопрос. И даже поговорила по телефону с очевидцами. В Томилине
— Оп-пять тупик, — выдохнул Илюша.
Уже вечером, сидя в местном кафе и терзая ножом резиновую говядину, Ольга Филипповна, одетая в праздничное платье с люрексом, наклонила вперед увядающее декольте.
— Я кое-что нашла для вас, Илюша, — прошептала она загадочно.
— Не т-томите, — ответил Илья, мучительно пытаясь достать языком мясное волокно, застрявшее в зубах.
— В метриках соседнего с Томилином села Осташково я отыскала женщину с фамилией Коринкина Зольда Петровна. Ее возраст совпадает с искомой Корзинкиной. Пятьдесят четвертого года рождения. Понимаете, о чем я?
— К-кажется, да… или н-нет…
— Корзинкину вполне могли вывезти в другой населенный пункт и там записать имя-фамилию с ее же слов. А вдруг она картавила? А вдруг из-за травм не могла говорить? Согласитесь, странное совпадение. Да и Зольдами в наших краях никого не называли. Центр России — Марьи да Натальи.
— Он-на мертва? — напрягся Илюша.
— В том-то и дело, что нет! — торжествовала Ольга Филипповна. — Она сейчас в доме престарелых в Александровке! Это поселок городского типа. Улица Ленина, дом два! И мы туда поедем завтра же!
— М-мы? — удивился Илюша.
— Без меня вы ничего не найдете! Я возьму бумагу из социального департамента на проверку этой богадельни.
В Александровку они двинулись на личном автомобиле Ольги Филипповны. Старая «четверка» «жигулей» без гидроусилителя прыгала по кочкам, как молодая коза. Начальница архива ловко рулила и даже выгребла из глубокой колеи, где машина пыталась застрять навеки. Зима была малоснежной, и это спасало путешественников.
— А в-вы хорошо в-водите! — восхитился Илья.
— Оооо! — пропела Ольга Филипповна. — А знаете, как я в молодости на мотоцикле гоняла!
— В-вы на мот-тоцикле?
— А вы думаете, я всегда была жирной теткой? У меня, Илюша, тоже была молодость. Шальная, цветастая. С романами и любовями. И размером я была с тростинку, и глаз горел, и волосы развевались густые, камышового цвета. Это сейчас я замужняя баба, с детьми и внуками, умотанная, погасшая. Вот встретила вас, и душа прямо орхидеями зацвела.
— В-вы и сейчас к-красивая, — сказал Илюша, неожиданно увидев в оплывшем лице и раздутом зобе ту девушку, которую только что описала попутчица.
Ольга Филипповна засмеялась, прижимая свободной от руля ладонью горящую щеку.
— Хвалите меня, Илюша, хвалите. Больше меня в жизни никто не похвалит!
— А я в-все д-детство был зад-дротом, — признался Илюша. — У меня брат старший — Родик — вот тот красавец необ-быкновенный. Я в-все за ним д-донашивал, п-повторял все п-поступки. Он умер год н-назад. Мне достал-лась его жена. Я вмес-сто него ж-живу.
— Не любили его?
— Л-любил, ненав-видел, восхищался, зав-видовал…