Любимчик Эпохи

Качур Катя

* * *

Ослепительный свет резал глаза. Он лился сверху, соединив широкой взлетной полосой наш бестелесный хаос со следующим, разреженным и более упорядоченным миром. Мы притихли в ожидании дива. На глиссаду нелепой своей походкой, одергивая лохмотья, страшно стесняясь, вышла Эпоха. Я никогда не видел

ее стыдливой. Но бабка смущалась так, будто ее вытолкали на подиум к моделям Гуччи в разгар Недели высокой моды. Она улыбалась беззубым ртом, придерживая нижнюю челюсть сухими руками. Рытвины ее шрамов и морщин были подробны, словно увеличены на экране в операционной пластического хирурга. Сценария не знал никто, сброд нашего могильника переглядывался в недоумении. Я все еще держал Илюшу в своих лапах, как вдруг он отряхнулся, высвободился из моих очертаний и направился по лучу света навстречу Эпохе. Сохраняя свой последний земной облик, брат пытался застегнуть на ходу ремень и избавиться от вспоротой на груди футболки. На полпути он споткнулся о невидимое препятствие и потупил взгляд. Смотреть на Эпоху было больно. По веревкам ее рубцов и кратерам язв текли слезы. Мешок рта дрожал выпотрошенной куриной гузкой. Она нервничала, корябая грязными ногтями костяшки своих кулаков. Илюша поднял измученные глаза.

— М-мама?

Я не выдержал и уткнулся в Санино разорванное сердце. Осветитель обнял меня, глухо всхлипывая.

— Сколько золота… — завороженно прошептала Настенька.

Пространство над Эпохой взметнулось рыжим пожарищем. Кургузая бабка заполыхала в огне, продолжая идти по взлетной полосе навстречу Илюше. С каждым шагом с нее срывались пласты бывшей уродливой плоти. Ошметками они падали в пламя, шипя и корежась. Старческая кожа плавилась, обнажая нежные веснушки, куриная гузка кипящим месивом сползала с девичьих зацелованных губ и открывала белые сливки трогательно неровных зубов. С рук грязными перчатками отторгались желтые

ногти и вспухшие суставы, оставляя под собой тонкие ласковые пальцы. Седые всклоченные волосы горели белым фосфорным пламенем, покрывая уродливый старческий скальп летящей шевелюрой подсолнечных локонов. Живая трепетная статуэтка во всех оттенках июльского меда, схваченная ситцевым колокольчиковым платьем, ступала и ступала по линии света. Смеясь Илюшиным смехом, жмурясь Илюшиными глазами, играя Илюшиными ямочками на щеках, она шла и шла, не становясь ближе, не сокращая расстояния, не сходя с глиссады на взлетную полосу. Сзади нее, повторяясь в пространстве, плыли одинаковые женщины в янтарном сиянии. Бабка, мать и дочь. Троекратно скопированные улыбки, размноженный трафаретом рисунок веснушек, черточек, морщинок. Лучистые нимбы, изливающие свет на нежные лица.

— Святая… — ахнул Саня. — Наша Эпоха… святая.

Илюша обернулся и посмотрел на меня встревоженно, вопросительно.

— Иди к ним, — сказал я. — Что бы ни было, я никогда тебя больше не потеряю.

Брат с неуверенного шага сорвался на бег. В такт его дыханию всех нас, бестелесных, качало, словно на волнах в тесной спасательной шлюпке. Толчки пяток о взлетную полосу прошивали нашу материю ностальгическим земным сердцебиением. Мы превратились с ним в одно целое, мы чувствовали, как в его зрачках тремя куполами отражалось свечение рыжих нимбов, как стало ему, внезапно оперенному, легко. Как нырнул он в огненное марево и слился с живой сияющей троицей. Как три дуры, три дивы, три великомученицы раскинули прозрачные объятия, и маленький мальчик Илюша, мой брат, любимчик Эпохи, упал в них, наконец испытанный жизнью, прощенный и навсегда принятый…

Декабрь 2021 г.