Любимец
Шрифт:
Вся эта обстановка подействовала на меня удручающе. Лишь одно желание руководило мной — удрать.
Я с трудом проглотил слюну и спросил Ирку:
— Что здесь?
— Увидишь, — коротко сказала она, подходя к груде резиновых фартуков, лежавших на столе у транспортера, беря и завязывая его сзади.
— Мне тоже? Он же грязный.
— А ты думал, теперь всегда чистым будешь?
Мне показалось, что Ирка тоже боится, но не смеет признаться мне в своей слабости. Она же бригадир и старожил к тому же.
— Что надо делать?
— Фартук надень, а то себя
Я подчинился ей, как уже привыкал подчиняться. Она завязала мне фартук на спине — запах смерти и мучений был теперь близок, я как бы закутался в смерть.
По виду других моих спутников я понял, что они испытывали такие же, как я, отвратительные чувства.
И вдруг транспортер дернулся и со скрипом двинулся в нашу сторону. Мужики у резинового занавеса подняли дубинки — они были наготове…
И тут… неожиданно!..
Раздвинув своим весом занавес, на транспортере закрутился серый метровый червяк — ничего подобного мне видеть еще не приходилось. Он был страшен и, наверное, ядовит. Я не знал, как он попал в наш подвал, и рванулся было бежать, но тут увидел, что мужики ждали его появления, потому что один из них, примерившись, ловко ударил металлической дубинкой червяка по голове, и он, дернувшись, замер.
Пока червяк медленно плыл на транспортере, я успел разглядеть его.
Убитое существо более всего напоминало громадную метровую гусеницу, покрытую серой шерстью и снабженную сотнями маленьких ножек. Некоторые из ножек еще дергались. Голова гусеницы была относительно велика, глаза — выпученные, как у стрекозы… Я бы и далее с отвращением рассматривал это животное, но тут резиновый занавес раздался снова, и появилось сразу несколько таких существ, на этот раз мертвых.
Как только гусеница доехала до конца транспортера, Ирка приказала:
— Хватай! Тимка — за голову, Жирный — за хвост, а ну!
Сама она толкнула широкую плоскую тележку на низких колесах таким образом, чтобы она оказалась у конца транспортера. И тогда, частично от собственного веса, а частично от наших с Жирным усилий, тело гусеницы кулем свалилось на тележку.
Так как к концу транспортера уже подъезжали сразу несколько наваленных друг на дружку гусениц, то в дело пришлось вступить и другим членам Иркиной бригады. Гусеницы оказались страшно тяжелыми — по пуду, не меньше, и уже через полчаса я вымотался.
В наши обязанности входило грузить битых гусениц на тележки и выкатывать тележки в боковой зал, где за длинными оцинкованными столами со сливами, ведущими в эмалированные ванны под ними, стояли подобные нам бродяги, которые взваливали гусениц на столы и свежевали их.
Если какая-нибудь из гусениц оказывалась недобитой, мужики у начала транспортера должны были ее уничтожить. Почти всегда это им удавалось, но одна из гусениц, которую я подхватил было, чтобы перевалить на тележку, приоткрыла стрекозиные глаза, как будто зевнула, показав острые, длинные, как у хищной рыбы, зубы. Я испугался и отпрыгнул в сторону — а вдруг она ядовитая? На мой крик подскочил мужик с дубинкой и добил гусеницу.
Так мы бегали, сваливали, грузили, отвозили гусениц часа два-три —
Один раз транспортер сломался, и после всяких криков и ругани пришел человек с чемоданчиком — он достал инструменты и принялся чинить транспортер. Мы смогли отдохнуть.
— Лучше помереть, чем такая работа, — сказал я, прислоняясь спиной к транспортеру.
Ирка достала из волос сигарету, Жирный чиркнул спичкой и сказал:
— Оставишь затянуться?
— Вы курите? — удивился я.
— Нет, выпиваем, — сказала Ирка. — Еще вопросы будут?
— Зачем мы это делаем? — спросил я.
— Так это же ползуны!
— Конечно, ползуны, — вторил ей Жирный, глядя на сигарету. — А ты, Ирка, почаще затягивайся, чтобы зазря не горело.
— Откуда они?
— Спонсоры их с собой привезли, из икры разводят, откармливают, а потом, когда они в тело войдут, их убивают.
— Спонсоры не едят мяса!
— Ах ты, любимчик! — Ирка усмехнулась.
— Спонсоры — вегетарианцы.
— Спонсоры едят пруст. Едят?
— Но это печенье.
— Что в лоб, что по лбу, — сообщила мне Ирка. — Но делается это самое печенье из ползунов. Неужели они тебя ни разу не угостили?
И тут меня вырвало, и я постарался убежать в угол, а надо мной многие засмеялись. Конечно же, я ел пруст — круглые такие лепешки. Бывают сладкие, бывают соленые.
Я еще не пришел в себя, как заявилась мадамка в сером ворсистом платье. Она была встревожена поломкой транспортера.
— Дурачье! — кричала она на механика. — У меня разделочные сейчас встанут! Ты хочешь, чтобы меня вместо этих тварей в расход пустили! А ну, поторапливайся. А вы что расселись?
Мы уже не расселись, мы стояли смущенные от того, что не работаем, хотя делать нам было нечего.
— А ну, в тот зал, помогайте свежевать!
Мысль о том, что я должен буду резать этих отвратительных гусениц, была столь ужасна, что я предпочел бы сам умереть, но тут, к счастью, транспортер двинулся вновь, и я был рад, что занимаюсь хоть и трудным, но относительно чистым трудом. А потом, от усталости, радость испарилась…
Дальнейшее я помню урывками — я даже о голоде забыл, и тут Ирка хрипло закричала:
— А ну, шабаш работе, пошли в казарму.
Я не сразу сообразил, что это относится и ко мне. У меня даже не было времени осмыслить удивительный факт, с которым я столкнулся: Яйблочки и их телевизор учили меня, что спонсоры вегетарианцы, к чему они всегда призывали и нас, людей.
Мы с трудом сбросили намокшие фартуки и потянулись к лестнице.
Каждый шаг давался мне со страшным трудом. Я помню, как мылся в душе, чтобы отделаться от зловония. Но как мне удалось взобраться на верхние нары — загадка. И я сразу заснул. Ирка, как она потом сказала, даже не смогла меня растолкать, когда привезли ужин и раздавали хлеб.