Люблю, убью, умру...
Шрифт:
Это я предложила встречать у нее праздники, и Саша радостно, даже как будто с облегчением, согласился. Он любил меня больше, чем мать, поэтому мне было немного совестно перед ней.
— Если тебя это не будет напрягать… — сказал он тогда.
— Господи, Саша, о чем ты? Нина Ивановна — сущий ангел…
Радовалась ли она тому, что у нее наконец-то появится невестка, или печалилась — неизвестно. Наверное, все-таки была довольна — по некоторым признакам я сделала вывод, что она против меня ничего не имеет. В высшей степени философичная женщина!
Мне
Он был старый, и внутри, над деревянными половицами, разливалось ровное тепло, незаметное и приятное. Обстановка была старой, но не бедной, а какой-то очень благородной. Вещи из прошлого, когда-то принадлежавшей предкам Нины Ивановны. Наверное, было здесь и что-то, что осталось после Андрея Калугина.
Старые венские стулья с плетеными сиденьями, круглый стол, покрытый длинной тяжелой скатертью с бахромой, красный абажур на лампе над ним, который после долгих лет презрительного забвения снова вошел в моду. На комоде, на кружевной салфетке, стояли фотографии в рамках, бюст Вольтера, темная иконка Божьей Матери в серебряном окладе, лекарства в склянках.
Я словно видела все это впервые, и чем дальше, тем сильнее дом мне нравился. Здесь жил Саша. Здесь все было пропитано прошлым, и, если напрячь воображение, можно было с легкостью представить, что сейчас на дворе какой-нибудь пятидесятый или шестидесятый год…
У Нины Ивановны было огромное количество банок, баночек и прочих сосудов, в которых хранились всевозможные варенья и соленья. Варенья припасено больше — Сашина мать была явной сладкоежкой, и мне это тоже казалось почему-то очень привлекательным.
И лишь новенький современный телевизор с внушительным экраном немного портил общее впечатление, словно напоминая о том, какой год сейчас на дворе. Но его, этого вестника третьего тысячелетия, «усмирял» мраморный пожелтевший слоник, стоявший сверху, посреди кружевной квадратной полянки, один угол которой чуть-чуть свешивался на экран.
Красный абажур бросал отсветы на все, но мне этот свет не казался тревожным вопреки распространенному мнению. Он был уютным и праздничным.
Золотой чай плескался в чашках с тонкими фарфоровыми стенками, потускневшие мельхиоровые ложечки лежали возле хрустальных розеток с вареньем, которое рубиново рдело в них…
Я совсем некстати вспомнила Дениса. Скорее всего, именно из-за этих рубиново-гранатовых красок, преломлявшихся в хрустале. Как бы вернуть ему чертов браслет, в то же время не связываясь с ним напрямую? Наилучшим вариантом было встретиться с Ромой Пеньковым и передать браслет через него.
Денису здесь бы точно не понравилось. «Мещанство… — презрительно сказал бы он. — Пусть эти слоники хоть тысячу раз входят в моду и выходят из нее, все равно — мещанство. А варенье, Лис!.. Отвратительное варенье в чудовищных количествах, которым запасаются скучные провинциалы! В нем же не осталось ничего полезного, одни углеводы…»
Я так хорошо изучила Дениса, что почти дословно могла угадать, как бы он охарактеризовал
— Здесь так уютно… — пробормотала я, накладывая себе еще вишневого варенья.
— Тебе хорошо, да? — радостно сказал Саша, поцеловав мне руку. — Мамочка, ей у нас хорошо…
— Мне самой здесь очень нравится, — серьезно прошептала Нина Ивановна.
И снова я будто услышала голос Дениса: «Лис, ты посмотри — старухе сложно ухаживать за домом — он забит ненужным барахлом, которое приходится чистить, проветривать и протирать. Надо все выкинуть и купить новую мебель — удобную и функциональную, которая почти не требует ухода. А эти кружевные салфетки… Боже мой, Лис, я бы ни за что не зашел в дом, в котором есть такие салфетки!»
Не знаю — возможно, из чувства противоречия своему незримому оппоненту я осталась в доме Нины Ивановны до конца Рождества.
— Мы славно провели время здесь… — сказала я Саше по окончании рождественского вечера, когда мы собирались ложиться спать.
— Потому что мы вместе, — тут же откликнулся он. — Мы целую неделю не расстаемся.
Он сидел рядом на старой пружинистой кровати с шишечками и слегка подпрыгивал, отчего меня качало, словно на волнах. Я полулежала, опершись на руку, и смотрела на своего жениха. Саша улыбался весело и беззаботно.
— Саша, не тряси меня, а то у меня уже начинается что-то вроде морской болезни, — остановила его я. — Ты вот лучше скажи…
— Что? — живо переспросил он, тут же перестав дурачиться. Меня всегда поражало, как он откликается на любое мое слово. Это чрезмерное внимание, признаюсь, иногда даже пугало. «Не люби меня так сильно, — хотелось мне иногда сказать ему. — Будь немного спокойнее! Ты слишком открыт и беззащитен, когда вот так смотришь на меня…»
— Ты веришь в бога? — вдруг спросила я, уж сама не знаю почему. Наверное, причиной был сегодняшний праздник, который, кстати, мы и не отмечали особо.
— Верю, — легко кивнул он. — Ты хочешь венчаться, да? Я ничего не имею против… Правда, я сто лет не был в церкви!
— Нет-нет, я не к тому спросила… — пробормотала я, откинувшись назад. — Просто хотела узнать, согласен ли ты с тем, что вся наша жизнь подчинена незримым законам, по которым добро всегда вознаграждается, а зло неизменно бывает наказано?
— Согласен, — сказал он и лег рядом, прижав меня к себе. — Нет, правда!
— А многие не верят. Говорят, что это все придумано для утешения, — пробормотала я. — Это слишком хорошо, чтобы быть правдой…