Люблю, убью, умру...
Шрифт:
— Нет, я действительно верю, — сказал он упрямо. — Просто иногда наказание отодвинуто во времени.
— А добрый поступок, который, бывает, так и не оценил никто… Вот, например, жил такой доктор Гез, лет сто назад… Святой человек — он основал больницу, лечил людей, помогал им и знаниями, и своими деньгами, поскольку был очень богат. Он даже каторжникам помогал и беглым преступникам. И даже тем, кому все остальные отказывались протянуть руку. И что же?
— Что? — с интересом переспросил Саша.
— Умер
— Нет, — со стыдом признался Саша, — хотя слова эти раз сто слышал… Я думаю, на самом деле он был счастливым человеком, потому что делал то, что ему подсказывало сердце.
— Но умер-то он в полной нищете и забвении!
— Мы не знаем всей правды, — вдруг заключил Саша, — что там и как было… А про забвение ты зря говоришь — мы же его помним.
— Особенно ты! — усмехнулась я.
— А что! — оживился он. — Если буду ехать мимо, то непременно загляну на Немецкое кладбище, к доктору Гезу, положу цветы на его надгробие… Нет, даже специально туда поеду!
— Ему это надо — спустя сто лет? Его прах давно истлел, твои чувства никому не нужны… — скептически произнесла я, хотя с интересом слушала Сашу. Мне нравилось все то, что он говорил, а главное — как говорил… Он добрый, милый человек, и мне невыразимо приятно становилось от того, что всю мою жизнь я проживу именно с ним. Эта детская горячность, эта вера в чудеса и правду, которая непременно восторжествует…
— Нужны, — упрямо сказал Саша и поцеловал меня.
— А любовь? — Я села на кровати, потянулась к выключателю. — Я уже о другом… Вот представь себе: любит один человек девушку, уж так любит — жизнь за нее готов отдать, с ума сходит… А она…
— И что же она? — с интересом спросил Саша.
А она его предает самым наглым и бесцеремонным образом! Где, спрашивается, гармония, где бог, где справедливость? — патетически воскликнула я в темноте, прикасаясь к Саше.
— Ты о ком? Ты не о себе?
— Нет, что ты! Это история из мемуаров твоего предка, Андрея Калугина.
— А-а…
— Когда я читала его записи, мне было так жаль его… Он ведь в сумасшедший дом попал из-за Дуси Померанцевой. Знаешь, я читала рукопись с совершенно особым чувством, не как литературовед… Может быть, я тебя ассоциировала с Андреем, ведь ты его потомок?
— Потомок… Но я не хочу, чтобы ты меня предала самым наглым и бесцеремонным образом. Хотя я так люблю тебя, что наверняка попаду в сумасшедший дом, если ты от меня уйдешь… — смешным дребезжащим голосом протянул он.
— Я не предам тебя! И потом — я ведь никакого отношения не имею к Дусе Померанцевой! — засмеялась я. — Я же не ее потомок.
Иронически я выделила последнее слово — «потомок», которое казалось мне
— Но к чему тогда этот разговор? — укоризненно спросил Саша.
Луна сияла в окне, по комнате плыли тени, Сашино лицо казалось бледным и прекрасным, прядь темных волос упала ему на лоб. За окнами серебрились сугробы снега, и от них в комнате было светло. Голубой, призрачный, прозрачный свет…
— К тому, что я хотела понять — умирает ли такая любовь во времени? Зачем он так любил ее — ведь его чувство осталось без ответа… Где же гармония, где справедливость, в которые ты столь веришь?
Они есть, — сказал Саша, прикасаясь к моему лицу кончиками пальцев. — И такая любовь не умирает.
— Но где же она, где?
— У нас тобой…
— Ах, при чем тут мы?..
Мы уезжали в Москву следующим утром. Саша вышел во двор, чтобы завести и прогреть машину, а я прощалась с Ниной Ивановной.
— Я не знаю, смогу ли присутствовать на свадьбе… — тихо произнесла она. — Право, я такая старуха, что буду всем мешать… Ведь с твоей стороны, Лиза, никого из родственников не будет?
— Нет. У меня их просто нет… Но именно поэтому вы должны приехать. Иначе, Нина Ивановна, я обижусь. Подумаю тогда, что вы не одобряете наш брак, — сурово сказала я.
— Хорошо, хорошо! Я приеду. Непременно приеду! — торопливо закивала она. — Я ведь только подумала, что среди молодежи буду как-то не очень хорошо смотреться…
— Ну что вы такое говорите?! — искренне возмутилась я.
Саша позвал меня со двора.
Я пошла к выходу, но в самый последний момент спохватилась:
— Нина Ивановна, а нет ли у вас фотографии вашего дедушки? Я давно хотела спросить…
— Знаешь, одна есть, — вспомнила она и поспешила к комоду. — Из последних, а другие пропали во время войны.
Она достала из старого плюшевого альбома пожелтевшую карточку.
— Вот.
Я взяла и подошла к окну.
В январских сумерках на меня глядел Андрей Калугин — почти старик, с растрепанной бородой. Не глядел даже, а… косился — испуганными, тоскливыми, пронзительными глазами. Одет он был во что-то вроде полосатого халата, а вокруг шеи наверчен какой-то платок.
— Лиза, если тебе надо, то возьми фотографию, — сказала Нина Ивановна. — Раз ты исследование пишешь, тебе она нужнее.
— Да нет, что вы… — нерешительно промямлила я. — Ведь это вроде ваш семейный архив…
— Ты тоже наша семья, — великодушно произнесла она. — Я знаю, ты не потеряешь. Бери!
— Лиза! — крикнул Саша со двора. — Ну где ты там?
Не знаю почему, но я вновь оказалась здесь… В прошлый раз мне мешала Аглая — своим щебетанием, румянцем, вечно сползающими на кончик носа очками. Она была олицетворением жизни, а посещение кладбища требовало тишины.