Люблю, убью, умру...
Шрифт:
— Лиза, если это так, то надо что-то делать. Ведь я тебя знаю — ты любого можешь довести до сумасшествия… — Саша говорил вроде бы шутливо, но в его голосе проскользнула тревога.
— Ничего не надо. Я сейчас еду к Вере. Там он меня не найдет. Пересижу некоторое время… Потом… потом не знаю. Надеюсь, его страсти утихнут.
— Вера — это подруга? Ты дай мне ее телефон, на всякий случай…
— Зачем?
— Ну мне же не все равно! — неожиданно сорвался он. — Зачем ты тогда позвонила?!
— Затем… Я тебя люблю. Может, нам
— Так дай ее телефон или адрес! Я должен…
Я не стала слушать, чего он там должен и кому, и бросила трубку. Мне хотелось плакать и смеяться — все вместе. Саша ко мне не равнодушен — в его словах, в его голосе я не услышала открытой ненависти. Он все еще беспокоился обо мне!
К началу апреля растаял весь снег, и город, черный, с влажными, точно после генеральной уборки, дорогами, стоял притихший и неподвижный, как будто оглушенный наступившей ранней весной. Сырой пар поднимался от черной земли на газонах, пахло автомобильной гарью и почему-то морем, словно ветер, прилетевший из дальних стран, решил напомнить прохожим о грядущих отпусках. От непривычно яркого солнца слезились глаза, в ушах шумело — от недостатка витаминов, смены сезона, шороха машин по асфальту.
— Как странно всегда весной… — сказала мне однажды Вера, пытаясь в одно прекрасное утро распахнуть заклинившую балконную дверь.
— Почему? — спросила я, оторвавшись от томика Валерия Брюсова.
— Ну… странно, и все тут… Тревожно и в то же время хорошо. Солнышко… За зиму отвыкаешь от солнца! Как будто я или умру, или придет ко мне счастье, такое огромное, что не вместить его во всю жизнь.
— Как это так? — спросила я, впрочем, не сильно не удивляясь Вериным словам, поскольку сама испытывала нечто подобное. — Или смерть, или… Наверное, ты имеешь в виду любовь?
— Наверное… — Отсыревшая балконная дверь наконец подалась и распахнулась со звоном — в тесную кухоньку ворвался холодный свежий ветер вместе с неистовым воробьиным чириканьем — там, внизу, было что-то вроде небольшого сквера и росли тополя.
— Аи! — воскликнула я, ловя разлетевшиеся по углам листы со своими записями. — Вера, что ты делаешь?..
— Хочу на балконе подмести — грязи здесь столько с осени развелось…
Вера в отличие от меня обладала стойкими хозяйственными навыками.
— Уже десять дней прошло, — пробормотала я, отложив книгу.
— От чего? — Она задержалась в дверях, обернулась ко мне. Солнце светило ей в спину. — От намеченного дня свадьбы, да?
— Ага. Я бы уже десять дней была женой Дениса. Мы бы сейчас сидели в каком-нибудь венском кафе, пили кофе и закусывали пирожными… Или ходили бы по развалинам старинного монастыря, или что там еще мне было обещано!
— Медовый месяц, — вздохнула Вера. — Послушай, а вдруг ты совершила страшную ошибку?
— Какую? Что не вышла замуж за Дениса?
Ее светлые волосы просвечивали на
— Ну да! Просидишь теперь всю жизнь в старых девах…
— Вера, что за отсталые понятия! — возмутилась я. — Сейчас не девятнадцатый век! И, потом, зачем мне портить Денису жизнь — ведь я ни капельки его не люблю.
— А кого тогда? Сашу?
— Сашу. И тебя. Она засмеялась:
— А я только тебя… Потому что больше у меня никого нет.
— Вера, тебе надо было идти на свадьбу вместо меня — Денис не заметил бы подмены, и все были бы счастливы…
— О, я его так боюсь!
— Кого, Дениса? Но ты же его не видела…
— Все равно боюсь! Ты так о нем рассказываешь… — с суеверным выражением на лице произнесла Вера.
— Да ну, глупости!
— А зачем тогда от него у меня прячешься?
— Просто по тебе соскучилась. Если я тебе надоела, то выгони меня!
— Что ты! — испугалась Вера. — Я вовсе не потому спросила… Я потому, что ты тоже его боишься.
— Уже нет. Прошло достаточно времени. Наверное, он уже смирился. Нет, он, конечно, ужасно зол на меня, но не будет же он меня убивать!
— Ну, не убьет, так побьет…
— Вера, ты сама не знаешь, что ты такое говоришь! — засмеялась я. — Денис никогда не поднимет руку на женщину. Он джентльмен. Это так неэстетично, так низко — бить женщину. Только пролетарии так поступают… И вообще, закрой дверь, а то дует.
Она подмела на балконе, а потом зашла обратно на кухню, держа в руке совок. Лицо у нее было задумчивое и рассеянное.
— Ты чего, Вера?
— Да вот, вспомнила, что через три недели Пасха. Поедем к папе?
— Да.
— Это, вообще, неправильный обычай — ездить на кладбище в Пасху. Говорят, надо в какой-то другой день, но я почему-то в первый раз подумала, что папе будет грустно. Ко всем приедут, а к нему нет…
— Вера!
Иногда она была совершенным ребенком, хоть и на шесть лет старше меня. Папе будет грустно! Словно он живой там, под могильной плитой.
— Завтра с утра наведаюсь к себе, — сказала я, чтобы отвлечь Веру. — Посмотрю, как там дела. Возьму куртку, плащ, еще кое-что… пора перейти на весеннюю форму одежды.
— А не страшно? Вдруг он тебя будет ждать…
— Вряд ли. Что, у Дениса других дел, что ли, нет? Понедельник, утро… Да и вообще, может, я его никогда больше не увижу!
— А что Аглая твоя?
— Не знаю. Надо ей позвонить, узнать, как там дела в институте, не появлялся ли Денис…
— Я поеду с тобой, — неожиданно заявила она. — Не могу отпустить тебя одну.