Любовь Муры
Шрифт:
Уже месяц как бабушка не поднимается. Полная декомпенсация сердца. Только теперь я понимаю, как много она делала по дому. Прибавилось мне теперь очень много работы.
Сама я здорова.
Напиши, голубка, о своём здоровьи. Благодарит тебя Идишка за присланный подарочек. У неё экзамены, она очень занята. Как у неё закончится год — неизвестно. Нелёгкая роль матери взрослой дочери. Да и дочь у меня по всему своему складу «трудная».
Стремилась я во время отпуска выехать в Москву-Ленинград, так дней на 10, но теперь при болезни мамы и неприятностей с Идишкой — не могу загадывать.
Пиши мне, родная. Целую тебя, моя дорогая, крепко.
Будь же здорова. Мура.
P.S. «Литературную газету» я получаю. Не читаю «Известий», если бывает эта газета у тебя и можешь высылать — буду благодарна.
21. VIII. 1949 г.
Добрый
Прими ещё раз благодарность тебе и Алёнке за тёплый приём. Приехала я в Нежин в добром здравии. Ехать было отвратительно, но всё же не так трудно, как я ожидала. Большое спасибо за книгу. Она мне скрасила многие часы.
В Нежине дождь, дождь, дождь. Ужасно скучно, нечего делать, несмотря на более чем гостеприимный приём, я думаю уезжать скорее в Киев и поступать на какую-нибудь работу с расчётом, чтобы у меня было часа два в день на рисунок. Не знаю ещё, на какую работу попаду и эта безызвестность и бездеятельность сильно сейчас мучает меня. Ксюшенька, поблагодари Алёнку за снимки, и когда они будут готовы, пусть Алёнка их пришлёт на киевский адрес, так как из Нежина я уезжаю. Ну пока всего хорошего. Да ещё, Ксюша, может быть Алёнка знает, или это можно узнать в каком-нибудь справочнике: на какой улице в Уфе расположено Министерство Просвещения? Виктор уехал в отчаянном состоянии, он был больше болен, чем я. Так что если он не будет долго писать, я буду очень волноваться и если бы у меня был адрес Министерства Просвещения, я бы послала туда запрос.
Ну вот и всё. Целую тебя крепко-крепко.
Ирина.
6. XI.1949 г.
Добрый день, дорогая Ксюшенька!
Поздравляю тебя, а также Оленьку и Макса, с праздником. Желаю исполнения всех желаний, здоровья и счастья.
Дождливые праздники. Заволокло серыми тучами небо — противно смотреть. Холодно. И скучно. Нехорошая болезнь — туберкулёз. Впервые он предстал передо мною во всей своей неприглядности в Октябрьской больнице. Там очень большой процент смертности. Неудивительно. Там исключено из лечебных назначений важное лекарство — пища. Больных кормят 3 раза в день — 3 блюдечка несъедобной холодной массы. Неудовлетворённые могут попросить добавку чая. Ну и крадут же там! Так и хочется взять за ручку Госконтроль и повести в помещение больничной кухни. Сбежала оттуда. Очень плохое состояние здоровья у мамы. Неизбежна клиника. 2 огромных язвы в двенадцатиперстной кишке. Очень запущенные — врачи настаивают на операции.
Если только маме сделается легче — всё будет хорошо. Надеюсь на улучшение.
У меня же дела так себе. Каверна выросла до 6x7 см. Уже порядочная. Очаги пошли по левому лёгкому. Пневматоракс мне не поможет — наверно прикорневая. И вообще при таком активном распаде пневматоракс не оправдывает себя. В больнице сделали две маленьких операции на нервах — френикоалкогализацию и френикотомию. Пришили криво голову. Чрезвычайно неудобно. Резко вниз, набок, подбородок упирается в рёбра. Говорят, пройдёт.
После операций почему-то отказывается работать правая рука. Резкая болезненность.
Ремонт у нас уже кончается. А недавно дни и ночи были переполнены всякими неожиданностями. Ремонтные бригады сняли крышу и балки. Железо для новой крыши медленно кочевало по канцелярским бумагам. Первый дождь, и открытые всем ветрам и дождям потолки четвёртого этажа рухнули. Мама, лёжа в кровати, наблюдала звёздное ночное небо. К краям рухнувшего потолка подходили бродяги-коты, заглядывали вниз, любовно перемяукивались. По полу весело стучал дождь. Жизнь под открытым небом! Романтика!
Велика сила привычки — соседям-консерваторам, привыкнувшим к крыше, эта жизнь не понравилась и они начали жаловаться. 2 недели висели на телефонных трубках, «сидели на плечах» председателя Райисполкома. Помогло. Сегодня крыша сверкает новеньким чёрносиним толем.
А всё-таки жаль, что меня не было дома в то интересное бескрышное время.
Ну а так, за исключением всего вышеизложенного, у нас всё хорошо.
Ксюшенька, большое спасибо за помощь. Очень трудно брать эти деньги, ведь их нет. Мама всегда очень остро переживает каждый перевод. «Откуда Ксюша берёт эти деньги?»
А денег нет. Одни долги. Хочу скорее окрепнуть и «подрисовывать» для денег какую-нибудь халтурку.
Ну всё. Никак у меня не получаются бодрые письма. Вообще настроение у меня хорошее, стараюсь поддержать маму.
До свидания. Очень болит рука! Шея! Плечо! — трудно писать.
Целую тебя крепко-крепко.
Мама горячо поздравляет и целует.
Моя дорогая!
Пишу несколько слов, — не знаю, зайдёт ли к тебе Витя? Идусю сейчас хотим поместить в туб. институт, а я, очевидно, также лягу в клинику. Начинаю пугаться — не рак ли у меня? Всё не легче.
Не так давно, очищая ящики письменного стола, я обнаружила пачку писем времён Мисхора. Погрузилась в чтение их. Такие твои выражения «Мой светлый луч», «моя единственная радость» и другие взволновали.
А сейчас я так уж стара. Какое счастье быть здоровой, иметь возможность действовать, везде поспевать и преуспевать. Чувствуя физ. несостоятельность от болей, я так грущу по труду. Понятно ли это тебе, родная.
Давно нет от тебя писем.
Целую тебя нежно. Мура.
7. V.1950 г.
Добрый день, мои дорогие, все, все, все!!!
Рассказать вам историю прибытия Ирины Пшенишняк в Сосновку. В 11,16 поезд подошёл к Черкассам. Ливень! — Невозможно выйти из вагона. Вышли. Курортного агента нет. Машины все переполненные людьми ушли в город. Площадь пуста. Посидела я на станции с час. Идёт дождь. Покушала с горя, с огромнейшим аппетитом. Чемодан немного связывал руки. Наконец добилась в какой-то кабинет к работнику станции, оккупировала телефон (вернее купила разговор по телефону) стала ругаться с Сосновкой. Четвёртый долго отказывался от меня — нет такого номера путёвки у них. Плохая слышимость. Наконец я растолковала им, что у меня «предложение» под таким-то номером. Сезон начался 3/V. И 3-его были агенты. А раз у меня «предложение», — сказали мне, — значит я опоздала, мне нужно добираться самой на попутной машине. Я им сообщила, что для начала забота о больных мне уже понравилась, поблагодарила и стала голосовать, не высовывая носа из подъезда. Всё тот же дождь. К часу на площадь подкатила лихо смесь машины «Зингер» и примуса. Антилопа Гну была скромно перекрашена в порыжевший траурный цвет. Козлевич согласился прокатить в Сосновку за 15 рублей. 10 километров (7 до Черкасс, 3 от города). Антилопа старенькая — уже и 10 трудно. Поехали. 4 стоит у самой дороги, первый. По тенистому красивому парку разбросаны домики дачного типа с верандами, с крылечками. Сосна, дуб, акация, жасмин, густая трава с ромашками, за забором начинается лес только сосновый, красивый вид на Днепр. Столовая — длиннющий корпус, вместо стен — стёкла, увитые плющом. Когда кушаешь (людей масса) красиво смотреть: зелёные шевелящиеся стены. За санаторием возле дороги — 2-три стола — базар. Ягоды (8 руб. кило клубника, отходит уже) молоко, ряженка, лук, редиска и т. п. Внешне как будто бы всё хорошо, но вот уже конец дня и я могу сказать, что бытовые условия здесь очень плохие. Пожалуй, к концу сезона больные одичают на лоне матери-Природы (действительно здесь очень красивой). К примеру мой день. Зарегистрировавшись и заплатив 10 рублей за прописку (вообще у меня сегодня ушло масса денег: 10 — постель, 6 — телеграмма, 1 — разговор, 15 — машина, 10 — прописка — итого 42 рубля. Видела землянику и не решилась купить), итак покончив с официальными делами я пошла в баню. Температуру померяли — 36,7° (Сегодня вечером меряли — 36,5°) — физиономия и конечности черны — дождь не везде смыл сажу (вагон после станции Гребенка бежал первый после паровоза) врач тубсанатория сделав беглый осмотр (внешний, причём) решила: годна! (Для бани) И повели меня. Дождь перестал. Шли мы довольно долго. Вышли из ограды, пересекли пару шоссе, вошли в лес и идём, идём, идём. По моему на все санатории одна баня. Такой мерзкой бани я ещё в жизни не видела. Душегубная камера. Очень холодно. Воды нет. Принесли в ведёрке. Только я начала мыться, со всех сторон как подули сквозняки. Я вспомнила разговоры больных — кто пройдёт сквозь страшное испытание в Сосновке — обязательную баню — может считать себя исключительно счастливым человеком. Мне очень захотелось примкнуть к последним, поэтому я вымылась очень интеллигентно, быстро, смыла остатки сажи и замёрзнув всё-таки, поблагодарив банщицу за доставленное удовольствие, направилась назад. Когда бани уже, а санатория ещё не было видно, верхушки сосен стали яростно кланяться земле (их чистые звонкие стволы, оранжевые, на фоне грозового неба — какое зрелище!) и снова полил сумасшедший дождь. В сосновом лесу — где спрячешься! Пока я добежала к своему четвёртому корпусу, на мне ничего не было сухого. И не во что переодеться. Перед баней чемодан у меня взяли в камеру хранения и сказали, что нужные вещи я получу вечером.