Любовь... Любовь?
Шрифт:
314
прикупать соседний участок. Зряшное все это дело, подумалось ему. Сам он, если мысль о смерти и посещала его — а это, случалось с ним не часто, — всегда предпочитал кремацию. Ну а похороны в море и еще того лучше. Ни тебе отпевания, ни могильных плит.
Он пошел дальше, осторожно ступая по сырой высокой траве, и наконец выбрался на асфальтовую дорожку на другом краю кладбища; здесь он остановился, неуверенно оглядываясь по сторонам, стараясь припомнить расположение могил, и тут на склоне холма показалась фигура могильщика; он шел широким, размашистым шагом,
— Хочу отыскать могилу Уильяма Ларкина, — сказал он. — Его схоронили дней десять-пятнадцать назад.
Могильщик опустил лопату, оперся на нее, вытер шею синим носовым платком.
— Новый участок?
— Нет, давнишний, семейный. Мне думалось, я сразу найду его, но здесь все как-то изменилось.
— Ларкин?.. А-а! — Могильщик был уже немолод. Он внимательно посмотрел на незнакомого человека, но так и не признал его.— Да-да... Это вон там.
Он снова вскинул лопату на плечо, и они стали вместе взбираться по склону холма, обмениваясь обычными случайными замечаниями насчет погоды. Но не успели они сделать и двадцати шагов, как в памяти человека что-то прояснилось, и ему уже не нужно было ничего указывать — он сам нашел могилу.
Поставив одну ногу на край каменной ограды, он разглядывал мраморное надгробие, но тут же опомнился и снял ногу. И это же самое, неожиданно властно возникшее ощущение, что он совершает неблагопристойность, удержало его руку, когда он бессознательно стал шарить по карманам, отыскивая сигареты и спички. На мраморной плите были высечены две надписи; верхняя появилась здесь двадцать лет назад: «Джейн Эллис, бесценная жена и мать...», а под ней — совсем свежая: «Уильям Генри Ларкин, супруг ранее усопшей... горячо любимый отец, горько оплакиваемый...» Горько оплакиваемый!.. «Ишь как здорово! Интересно, кто это из них додумался. Да и то сказать, разве на могильных плитах когда-нибудь сроду писали правду? Можно себе представить, как бы
315
это выглядело: «Наконец-то господь его прибрал...» или «Давно бы уж ему пора на тот свет...»
Ну что ж, и они, как положено, довели свое притворство до конца.
Он стоял, вперив взгляд в могильную плиту, но глаза его уже не читали надписей; перед ними воскресало то, что было когда-то, пятнадцать, а то и больше лет назад. В этом состоянии глубокой задумчивости она и нашла его здесь — женщина, которая быстро шла по тропинке, огибавшей лавровые деревья, росшие вокруг водоема возле домика могильщика; в руках у нее была ваза, наполненная водой до краев, и плетеная корзинка, над которой покачивались и подпрыгивали в такт ее шагам красные и желтые головки тюльпанов. Увидев человека, неподвижно стоявшего у могилы, она приостановилась и несколько секунд издали наблюдала за ним. Синий дождевой плащ, поношенная синяя куртка и синий свитер безошибочно выдавали в нем моряка. Он был высок и худ и казался даже чрезмерно исхудалым; смуглая загорелая кожа туго обтягивала его острые скулы; у него был довольно крупный нос и голубые, слегка навыкате глаза. Он сильно изменился за эти годы, и все же она сразу узнала его, своего младшего брата.
— Так, так, — сказала она, и он вздрогнул и, оборотясь, поглядел на нее через плечо. — Ты все
Ее неожиданное появление застало его врасплох; когда он заговорил, голос его звучал чуть-чуть насмешливо и покровительственно, но, возможно, это было скорее средством самозащиты, — широкая улыбка, расплывшаяся на его лице, говорила без слов, как он искренне привязан к сестре и рад встрече с нею.
— Так, так, — сказал он, словно бы передразнивая ее, — так, так, это, значит, Энни. Малютка Энни.
— Я уж думала, что ты совсем не приедешь, — сказала она, пробираясь к нему поближе между могил. — Мы даже по радио пытались с тобой связаться...
— Я был в море, — сказал он. — Вы меня здорово удивили. Никак не мог понять, почему это вы вдруг обо мне вспомнили.
— Это Генри надумал передать по радио.
— Вот уж кому, кому, но чтобы я Генри мог понадобиться, этого, признаться, не ожидал.
316
— Это он ради отца... Отец хотел тебя видеть.
— Отец? Меня?
Опустившись на колени, она утвердила вазу в углублении между мраморными плитами и один за другим начала ставить в нее тюльпаны на длинных стеблях.
— Не будь таким злопамятным, Артур. Все эти обиды давно позади... И теперь ты можешь радоваться — он ушел от нас, а тебя здесь даже не было.
— Злопамятным! — повторил он. — Радоваться! Он же проклял меня и выгнал из дому... Стоял на крыльце и орал, чтобы я не смел больше переступать порог его дома. Ты же знаешь, как это было, Энни. Ты все слышала. Ну и притом, — добавил он, так как она ничего не ответила, — я ведь был в море. Плыл с Кубы. Не мог же я зафрахтовать себе самолет.
— Откуда же ты узнал, что он умер? Почему ты пришел сюда, а не прямо домой?
— Какой-то малый сказал мне. Я встретил его в городе на улице, и он меня признал, а я даже не мог припомнить, кто он такой. Ну, как он мне сказал, так я и пришел прямо сюда.
Он стоял, глубоко засунув руки в карманы плаща, и смотрел, как она устанавливает цветы в вазе, иной раз обрывая стебли покороче, чтобы букет выглядел красивее.
— Это ты ухаживаешь за могилой? — спросил он. — Это все твоих рук дело?
— Я и раньше всегда ухаживала, — сказала она и, помолчав, продолжала без малейшего оттенка досады: — Остальные заглядывают на кладбище только на пасху, а я хожу сюда круглый год. Когда мы схоронили маму, я всегда заботилась об ее могилке, ну, а теперь их здесь стало двое, но ухода, в общем-то, не прибавилось.
— Здесь еще хватит места и для других, — сказал он. — Как тогда? Ты с такой же охотой будешь ухаживать за могилой Генри или Сисси?
— А может, это буду я, — сказала она. — Тогда как?
— Ты их переживешь.
— Может статься, — сказала она. — Ну, а может, это будет Люси: она старше всех нас.
— Люси?
Сестра быстро, искоса поглядела на него.
— Папина вторая жена. Я ее имела в виду.
317
— Он, выходит дело, женился снова?
— Восемь лет назад. — Она поднялась с колен и взглянула брату в глаза, стоя по другую сторону могилы. — Ты не мог этого знать, потому что никогда не давал о себе вестей.
Он пожал плечами, чувствуя себя неловко под ее прямым пытливым взглядом.