Любовь
Шрифт:
Лепель был очень слаб, помолчав, он прислонился к змееву ребру и прикрыл глаза. Обросшие недельные щетиной, запалые щеки говорили о далеко зашедшем истощении. И это сразу вернуло Золотинку к действительности. Лепель, как бы там ни было, выглядел самым живым и разумным человеком в царстве закутанных в чужое тряпье призраков, больше, кажется, и не к кому было обращаться. Не дожидаясь, когда юноша переведет дух, Золотинка высказала предположение, что змей мертв. И поскольку не встретила возражений, принялась толковать, что нужно поднимать
— Ты разумный малый, — утомленно произнес Лепель, приоткрыв глаза, прежняя ухмылка, однако, уже не вернулась. — Даже слишком разумный. Не по обстоятельствам. Здесь никто никого не держит, змея не было много дней, а эти… — он повел рукой, показывая, кого подразумевает под «этими», — не сдвинулись. Змей слопал их волю, а остальное уже дело времени.
— Но змея нет, — повторила Золотинка. — Никто больше не покушается на их волю.
— К несчастью, они не знают об этом.
— А ты?
— Я облазил все эти похабные горы — выбраться отсюда не просто. Проще прикорнуть на снегу и заснуть — замороженное мясо для змея.
— А там? — Золотинка показала назад, в ту сторону откуда пришла по воздуху волшебная тропа, ныне бесследно исчезнувшая.
Полого спускаясь от скелета, снежные наметы переваливали белым сверкающим языком через закраину скал и за ними открывался простор. Ущелье, заполненное по ложу рябым льдом, ширилось, горы расступались и вдали угадывались зеленеющие склоны, которые наводили на мысль о лугах, о лесе, о чистых и быстрых речках, о хижине пастуха, о сером хлебе с солью и круге белого сыра…
Забывшись, глядел в эту даль и Лепель, словно впервые видел.
— Там?.. — проговорил он. — Там нужно сорок саженей веревки.
— А связать кафтаны, штаны, юбки?
— Я уж связывал, не хватило даже до первой осыпи.
— Это сколько?
— Саженей десять.
— Если всех подымем, наберем сколько надо.
— Всех не подымем. У меня на руках принцесса, она не встает.
— Принцесса Нута? — спросила Золотинка с не ясным и себе самой трепетом.
Лепель кивнул, не желая распространяться, глянул на измазанный змеевым навозом кончик обломка, что держал в руках, и уж собрался бросить, когда воскликнул:
— А гляди-ка — зерно! Неужто змей-то наш, благодетель, травкой питался?
— Покажи! — всунулся откуда-то неказистый мужичок с мятым лицом в щетине, которая торчала даже из ноздрей.
— Да что ты? Где? — зашевелился народ. — Дай посмотреть! Зерно нашли! Зерно!
Вялое возбуждение, как зараза, охватило людей. Невольники, мужчины и женщины, дети, теснили друг друга, чтобы поглядеть находку.
Лепель перевернул обломок кости, и точно — среди коричневого кала предстала глазам белеющая крупинка. Тонкое продолговатое зернышко.
— Овес! — веско сказал кто-то.
— Дай мне! — повторил обросший щетиной мужичок, отпихивая плечом тощего обморочного вида подростка; а тот сомлел
Щедрая душа, Лепель, готов был уступить сокровище даром, если бы только знал кому.
— Тут что-то не так, — вкрадчиво вставила Золотинка. — Не обошлось тут без волшебства. Подумайте, где зерно было. И как оно уцелело? Зерно волшебное.
Так осторожно и робко, за чужими спинами излагала Золотинка это важное соображение, что нужно было повторить его еще раз — настойчиво и сердито, — чтобы сбившаяся вокруг измазанной дерьмом кости толпа усвоила мысль. Обязанность повторить взяла на себя молодая женщина с красными обмороженными щеками, что, заглядываясь на зернышко, болезненно покашливала в затылок придавленного локтями старца.
— Зерно волшебное! — крикливо сообщила она.
— Как оно уцелело в навозе? Не могло оно уцелеть, — подтвердил возбужденный голос.
— Разве что навоз волшебный, — пожал плечами Лепель.
Подобного рода расхолаживающие соображения не входили в расчеты Золотинки, которая надеялась уже положиться на общественный разум, полагая, что после изначального толчка он, общественный разум, и сам найдет правильное решение.
— Нужно посадить зернышко, вот что. В землю. Вот тогда узнаем, — заметила она. Но так скромно и ненавязчиво, что опять-таки два-три человека, включая женщину с обмороженными щеками, принуждены были развить и усилить эту мысль как свою.
Нашлись и противники, которые держались иного мнения, хотя не умели выразить какого именно. Попытки же прояснить точки зрения сторон лишь запутывали вопрос, потому что вызывали к жизни неисчерпаемые в своей многозначности доводы, вроде того что «ишь ты! вот еще! ну да, конечно!» и, наконец, «мели, Емеля, твоя неделя!»
Изворачиваясь между спорщиками, под рукой и локтем, Золотинка пробилась к Лепелю, который, раскрывши рот с преувеличенным, как на подмостках, любопытством, следил за болезненными препирательствами. Так что не требовалось особого предлога, чтобы, не отнимая у вяло шевельнувшегося Лепеля обломок кости с налипшим в грязь зернышком, тронуть зерно пальцем… другою рукой Золотинка коснулась при этом за пазухой Сорокона и отстранилась прежде, чем возбудила возмущение подозрительной толпы.
Дальнейшее, все то что обратилось потом в легенду, не требовало прямого вмешательства Золотинки, ни особой изобретательности не требовало, ни вообще затраты душевных сил. Следовало только проследить, чтобы они ничего не перепутали и не напортили по дороге к чуду.
Взбаламученная, бессильно бранчливая толпа невольников, увеличиваясь в числе, спустилась к обрыву, и здесь женщина с обмороженными щеками под бдительным присмотром крикунов затолкала зернышко в дресву, что забила расселину нависшей над пропастью скалы.