Люди Дромоса
Шрифт:
И, как нельзя кстати, пришо на ум одно из красивейших японских стихотворений, точь в точь подходящее к случаю:
Хотелось двигаться и быть в пути
И ехать в поезде
Поехал
А с поезда сошёл - и некуда идти
Для очистки совести попробовав "перейти" и, убедившись в бесполезности усилий, я принялся крутить головой и обнаружил метрах в двухстах некое подобие острова. Подобием же это было потому, что из воды торчал кусок скалы. Почти отвесные стены вздымались на добрых тридцать метров и не имели никакого намёка на растительность. Но выбора у меня, сами понимаете,
Добравшись до чёртова утеса, поплыл вдоль стенки, пытаясь оценить свои шансы взобраться наверх. И. обогнув его почти полностью, обнаружил место удобное для подъёма. Сразу стало как-то веселей и, не смотря на мокрую одежду, липнущую к телу, и норовившую зацепиться за малейший выступ скалы и изрядно мешающую, я всё-таки стал карабкаться наверх. А кто бы не полез на моём месте?
Взбирался я долго. Может - час а, может и больше. Если бы знал, как тоскливо просто сидеть и пялиться в бескрайний простор то я, наверное, растянул бы удовольствие часа на три. Или на пять. Ибо как раз здесь наиболее наглядно постиг истину, что счастье не в достижении цели, а в пути к ней. Но, раз уж залез, то не спрыгивать же обратно. И, улёгшись на твёрдые камни уставился в низкое серое небо и принялся ждать.
Должно быть, стервозный характер у дамочки. Вон какой ужас нафантазировала. Истеричка, наверное. Или фанатка какого нибудь "…изма". Всё больше и больше распаляясь, я окончательно и бесповоротно пришёл к выводу, что человеку с нормальной психикой до такого ни в жисть не додуматься.
У неё, наверняка, на совести не один десяток душ бедных и невинных представителей местной знати. И, ежели понырять с аквалангом, то обнаружиться, что дно подле утёса усеяно костями жертв.
Вскоре стало скучно, и я принялся выискивать в памяти что нибудь, когда-либо читанное, более или менее похожее на мой случай. Это ж всем ясно, что ежели знаешь, что кому-то горше, то, вроде как легче становиться.
"Один из самых длительных сроков пребывания в тюремном заключении приписывают Полю Гейделю. 5 сентября 1911 г. 17-летний носильщик одной из нью-йоркских гостиниц по имени Поль Гейдель был осужден за убийство второй степени (по американскому закону - убийство при смягчающих обстоятельствах). Он вышел из исправительного учреждения Фишкилл в г. Бикон, шт. Нью-Йорк, США, лишь 7 мая 1980 г. в возрасте 85 лет, отсидев в тюрьме 68 лет 245 дней."
М-да, впечатляет. Но, как ни странно, облегчения не появилось. А сука-память подсовывала всё новые и новые факты:
"Самый старый заключенный Билл Уоллес (1881-1989) последние 63 года жизни провел в психиатрической больнице в Арарате, шт. Виктория, Австралия. В декабре 19 г. он убил человека в одном из ресторанов Мельбурна, однако его признали невменяемым и в феврале 1926 г. передали дело в Управление психиатрии. В результате Уоллеса поместили в психиатрическую лечебницу, где он и пребывал вплоть до смерти 17 июля 1989 г., случившейся незадолго до его 108-летия."
Представив такую прорву времени, почти вдвое превышающую всю мою сознательную жизнь, я поневоле заволновался и стал вспоминать что нибудь более приятное. Вот, кажись, это больше способствует укреплению духа:
"Бывшая советская гражданка
Что ни говори, а молодец тётка! Но, к сожалению, ни просидеть шесть десятков лет, ни попытаться пятнадцать раз бежать я не сумею. Так как где-то через недельку загнусь от тоски.
Подобные мысли нагнали совсем уж чёрную тоску, и я заснул.
Не знаю, сколько я спал, но проснулся, явственно ощущая чьё-то присутствие. Разлепив веки, покрутил головой и обнаружил… "господина Аббата". Бог ты мой. Никогда я не радовался ему так, как сейчас. Да и вряд ли стану радоваться когда нибудь ещё. И его дурацкая улыбка согревала лучше солнечных лучей, которых здесь отродясь не было. Не понимаю, чем она мне не нравилась? Вполне нормальная улыбка.
– Как вы меня нашли. Вы следили за мной?
– Всё гораздо проще, Юрий. И, одновременно, гораздо сложнее.
Но, в теперешнем состоянии я готов взяться разгадывать теорему Ферма. И, ей Богу, с ходу выдал бы пяток решений! И все они были бы правильными!
– Пойдёмте скорей отсюда!
В голосе моём звучало нетерпение, а руки, помимо воли, дрожали.
Но, вместо этого, он уселся, скрестив ноги и, глядя в даль неторопливо начал…
От того, что он мне рассказал, волосы вставали дыбом…
Должно быть, вид у меня был совсем глупый, так как "Аббат" внезапно сменил тему. И поведал мне старинную Даосскую притчу, призванную, как видно, укрепить мой дух в будущих испытаниях.
"Как-то раз Ле, по прозвищу "Защита Разбойников", стрелял на глазах у учителя, Темнеющего Ока. По праву гордясь своим искусством, он, поставив на предплечье кубок с водой, натянул тетиву до отказа, и принялся целиться. Пустил одну стрелу, за ней другую и третью, пока первая была еще в полете. И все время оставался неподвижным, подобным статуе.
– Это мастерство при стрельбе, но не мастерство без стрельбы, - сказал Темнеющее Око.
– А смог бы ты стрелять, если бы взошел со мной на высокую гору и встал на камень, висящий над пропастью глубиной в сотню жэней?
Тут Темнеющее Око взошел на высокую гору, встал на камень, висящий над пропастью глубиной в сотню жэней, отступил назад, до тех пор, пока его ступни до половины не оказались в воздухе, и знаком подозвал Ле, Защиту Разбойников. Но тот лег лицом на землю, обливаясь холодным потом с головы до пят.
– У настоящего человека, - сказал Темнеющее Око, - душевное состояние не меняется, глядит ли он вверх в синее небо, проникает ли вниз к Желтым источникам, странствует ли ко всем восьми полюсам. Тебе же ныне хочется зажмуриться от страха. Опасность в тебе самом"!
Говоря это, "Аббат" смотрел мне в глаза, словно пытаясь увидеть там что-то, о чём мне самому не ведомо. И в чём он сам сильно сомневался.
И тут я почувствовал, что в воздухе явственно запахло жареным. Причём горела не чья нибудь, а именно моя шкура. Наши кандидатуры, естественно, первые в коротком списке добровольцев. К тому же, техникой пришельцев располагаем, и вообще, хорошие мы парни и девушки.