Люди Кода

Амнуэль Павел Рафаэлович

И.Д.К. лег на ребристую поверхность времени, и течение, жесткое, колючее, понесло его от причин к следствиям.

И.Д.К. знал теперь достаточно, чтобы придти к необходимым выводам.

* * *

Рассвет они придумали сами — в этом мире никогда прежде не восходило солнце, и если бы планета могла чувствовать, она пришла бы в восторг.

И.Д.К. нравилось, когда ранним утром на ясном звездном небе Иерусалима появлялись легкие перистые облачка, будто разорванные колечки дыма, пущенные заядлым

курильщиком. Дина любила медленные рассветы, когда солнце, еще не поднявшееся над горизонтом, освещало отроги далеких гор.

Хаим вспомнил рассветы над Иерусалимом, не тем, где он родился, а тем, в котором провел сознательную жизнь проповедника.

— Пусть будет так, — сказала Дина.

И стало так.

Тучи над Саграбалом рассеялись. На темносинем небе серыми ошметками тумана были написаны имена. И.Д.К. стоял на вершине холма у входа в пещеру, где Джоанна, Людмила и Муса продолжали принимать воскресших, Хаим сидел рядом на большом камне, Дина положила обе ладони на плечи сына — она все еще видела в нем шестилетнего мальчика, и внешность уверенного в собственных силах тридцатитрехлетнего мужчины не могла ее обмануть.

Легким движением сознания, будто губкой, смоченной мыслью, И.Д.К. стер с неба серую перхоть имен и открыл, наконец, материальный тоннель в мир — из того многомерного «пузыря», в котором пребывал Саграбал, отделенный от привычного четырехмерия многочисленными сфирот. Звезды вспыхнули будто ханукальные свечи, а несколько шаровых скоплений, тусклыми пятнами повисшие низко над горизонтом, определили положение Саграбала в обретенном мире четырехмерия.

— Там, — махнул рукой И.Д.К. — центр Галактики.

Голос Йосефа был тих, но ясен:

— И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной…

— Йосеф, — немедленно отозвалась Людмила, — ты можешь сотворить их сам, если есть желание.

— И создал Бог два светила великие, — подхватил И.Д.К., рисуя на сером уже восточном небе оранжевые отблески рассвета.

— Подождите, — неожиданно сказал Хаим и, чтобы не объяснять словами свою мысль, открыл перед всеми глубину сознания; будто шипящая пеной волна окатила И.Д.К., и он, не успев еще осознать, но успев понять, ответил, не задумываясь, потому что и сам пришел уже к подобному выводу, хотя, не желая ускорять события, и не поддавался новому ощущению.

— Солнце? — переспросил Йосеф с сомнением.

— Почему нет? — отозвалась Дина.

— Илья, Ричард, — позвал И.Д.К. — вы слышите?

— Да, — мысль Мессии вторглась в сознание, а Ричард ограничился странным жестом, который И.Д.К. воспринял кивком согласия и одновременно — желанием отстраниться от событий, происходящих в материальном мире.

— Солнце, — подумал И.Д.К.

Мысль Хаима была здравой: над всеми мирами, где уже поселились или еще поселятся люди Кода, должно сиять одно и то же привычное светило — Солнце. Солнце планеты Земля.

Одно Солнце —

для всех миров Кода, где бы и когда бы они ни находились в материальном четырехмерии.

— Мне всегда это казалось странным, — сказал И.Д.К., обращаясь к Йосефу, но не скрывая мысль и от остальных. — Я имею в виду текст Торы: «И создал Бог два светила великие…» Единственность человечества, созданного Творцом, и множественность миров, среди которых Солнце — мелочь, не стоившая божественного внимания.

— Противоречия всегда просты, — улыбнулся Йосеф, улыбка повисла в сознании подобно угасающему эху.

— Да будет так, — произнес И.Д.К.

И стало так.

Рассветная мгла лопнула, как пробитый острой иглой света мешок, и диск Солнца возник на горизонте, всплывая из-за холмов, будто перевернутая джонка — первым был луч зеленый, а следом ринулись, расталкивая друг друга, все цвета, чтобы слиться в золотую гамму наступившего дня.

— Илюша, — сказала Людмила, и лишь по стесненной интонации И.Д.К. догадался, что обращается она не к нему, а к Мессии, — Илюша, как жаль, что ты не видишь этой красоты…

— Я вижу, — прошелестел голос Мессии, — и ты видишь то, что вижу я…

Видели все — над мирами людей Кода восходило Солнце. Странно было понимать, что восходит оно одновременно везде, и что этого не может быть, и что это происходит реально, и что одновременность охватывает миллиарды лет первого измерения времени.

— Теперь я понял, наконец, — задумчиво сказал И.Д.К.

Легкий смешок Мессии дал ему понять, что мысль, ставшая лишь сейчас ясной, как пресловутый и никогда не существовавший Божий день, возникла и в сознании Элиягу Кремера.

— Ты создал этот камень сам, верно? — сказал Мессия. — Я не вижу, но чувствую — ты не дашь Хаиму посидеть спокойно.

— Почему же? — удивился И.Д.К., — мало ли камней…

Но Мессия был прав — он оценивал не ситуацию и не поступки, а следствия.

— Хаим, — сказал И.Д.К., — Хаим, ты так удобно сидишь, что мне неловко просить тебя…

Хаим поднялся с камня, Андрей подошел и вложил в руки отца зубило и молоток — настолько стандартно земные, что И.Д.К. невольно поискал на металлическом наконечнике выбитое клеймо завода-изготовителя.

— Я подумал, — сказал Андрей, — что тебе захочется сделать это своими руками.

И.Д.К. кивнул и, примерившись, точными ударами зубила (сам удивился, как легко рука угадывала нужное направление и силу) начал выбивать надпись:

«И сказал Господь Моше, говоря: в день шестой месяца Нисан года пять тысяч семьсот пятьдесят девятого придет Мессия, сын Давида, в святой город Иерусалим, отстроенный племенем твоим. И имя ему будет…»

Он занес руку для нового удара и ощутил, как замерло все. В молчании всех бесчисленных сфирот лишь голос Элиягу Кремера послышался мысленным шепотом и угас, едва И.Д.К. понял мысль Мессии: