Люди меча
Шрифт:
С момента подхода русской рати к вражеской твердыне до первого выстрела по стенам прошло целых пять дней — причем все это время воины не отдыхали ни единого часа, отвлекаясь от насущных работ только для еды и, с наступлением темноты — для сна. Осадным работам дерптский гарнизон не препятствовал, но и без него бед у воеводы хватало: то татары сообщат, что сена по окрестным селениям набралось для конницы от силы на пару дней. А лошадям совсем без сена нельзя — болеют они от этого и сдохнуть могут. То при выкатывании пищалей из саней двум стрельцам
Однако, ко дню святого Феодора, подготовка осадных окопов была завершена. Стрельцы откатили толстые бревенчатые щиты гуляй-города к лагерю, а литейщики большого наряда засыпали в промерзшие стволы по мешку пороха, закатили обмотанные пенькой чугунные ядра.
«Уксус еще потребен, — внезапно вспомнил боярин. — стволы охлаждать».
Хотя, при стоящем ныне морозе мысль о необходимости охлаждения стволов показалась совершенно неуместной.
— Ну же, пали! — нетерпеливо потребовал он.
Смерд, одетый в собачий малахай и серый суконный полукафтан, подбитый ватой, ткнул фитилем в запальное отверстие и шустро отпрыгнул в сторону. Вверх на локоть ударил сноп пламени, мгновенно превратившийся в вертикально стоящее белое облако, потом послышался оглушительный грохот, и боярин Шуйский ощутил, как под ногами дрогнула земля. Темный шарик стремительно перечеркнул прозрачный воздух и воткнулся точно в один из зубцов стены. Брызнули в стороны крупные, видимые простым глазом каменные осколки, и зубец исчез.
— Высоко, — недовольно поморщился воевода. — Ты мне не зубцы сбивать должен, ты должен в стене пролом сделать, башню ближнюю завалить.
Перед пищалью медленно расползалось большое белое облако, закрывая вражескую крепость от глаз боярина. Загрохотали остальные стволы.
— Три рубля ливонцам улетело… — негромко вздохнул Шуйский. Проклятые пушки стреляли чистым золотом.
— Сейчас, Петр Иванович! — во всю глотку заорал смерд. — Сейчас новый заряд вобьем, и чуть ниже опустим!
Видимо, пушкарь от обрушившегося на него грохота оглох.
— Давай, давай, — кивнул воевода. — Все одно пять саней пороха и два воза ядер уже куплены. Пали их к нечистой силе.
— Славься!
— Это еще что? — недоуменно закрутилголовой Петр Шуйский.
— Сла-авься, сла-ався! — словно весь мир наполнился сильным и чистым женским голосом. — Сла-авься, сла-авься русский царь!
— Кто это? — в первую очередь боярин поворотился, естественно, в сторону воинского лагеря, но славославия пели не там. Да и не было баб в ратном обозе.
— Сла-авься, сла-авься русский царь! Слава-а! Слава-а! Государю Иоанну Васильевичу долгие ле-е-ета!
Только теперь Петра Ивановича Шуйского
— Не стреляй, — предупредил воевода пушкаря, махнул рукой Антипу и понимающий его с полуслова холоп побежал в лагерь седлать жеребца.
— Слава! Слава! Слава!
Ворота города дрогнули, и стали медленно отворяться. Петр Шуйский не удержался, и протер глаза: они действительно открывались! Город, из которого на протяжении веков изливалась ненависть на славянского соседа, из которого многократно выходили воинские отряды, чтобы воевать Русь, который проповедовал ненависть к народу русскому и вере христианской, десятилетиями уклонявшийся от уплаты тягла практически без боя признавал превосходство русского оружия.
Или ливонцы собираются совершить вылазку?
Но нет: по величаво опустившемуся мосту на дорогу неспешно вышли почтенные, богато и мирно одетые мужи, некоторые из которых несли в руках блюда и небольшие подушечки.
— Черт! Антип, где ты там?! — боярин, забыв про солидность побежал следом за холопом и успел в лагерь как раз к тому моменту, когда раб вкладывал недовольно всхрапывающему туркестанцу в рот удила.
— Копаешься! — рыкнул боярин, вскакивая в седло, скинул шлем. Ехать с торчащим во все стороны из-под железа рыжим мехом ему показалось невместно. — Вотолу давай!
Боярин сам расстегнул изрядно попачканный и поношенный налатник, кинул его в снег, накинул на плечи поданный холопом плащ, подбитый дорогим горностаем, дал шпоры коню. Слава Богу, дядюшка догадался устремиться с несколькими своими боярами следом, и к мосту Петр Шуйский примчался не один, а с грозной свитой.
— Я есть милостью Божией епископ города Дерпта и окрестных земель, — вышедший вперед худощавый мужчина в красной рясе, четырехугольной баррете на голове и большим медным крестом на груди перекрестился и слегка поклонился. — Для меня великая честь приветствовать в доверенном мне городе великого русского воина и соратников его. Рады мы безмерно, что взор великого государя российского наконец-то обратился в нашу сторону и он пожелал принять нас под руку свою на вечные времена.
— Сла-авься, сла-авься русский царь! — прокатилось, заставив коня испуганно попятиться, над дорогой оглушительная здравница.
Епископ обернулся к одному из знатных горожан, взял у того шелковую подушечку с лежащим на нем небольшим золотым ключом и поднял ее над головой, протягивая Шуйскому:
— Мы умоляем тебя, воевода, от имени государя твоего принять ключи от нашего города и войти в него полноправным владетелем! Для доблестного русского воинства уже накрыты на площади перед ратушей праздничные столы. Все мы желаем поднять тосты за величие и непобедимость русского оружия.