Люди советской тюрьмы
Шрифт:
— Не может этого быть. Только в капиталистических странах возможны такие зверства. А чтобы это у нас…
Мы не в силах посмотреть ему в глаза, зная что его ожидает…
На следующий день Вася не вернулся в камеру. Прошло еще несколько дней, и мы решили, что он «переменил тюремную квартиру». В возможность его освобождения нe верили…
Через полмесяца, утром двое надзирателей втащили в камеру человека на носилках. Они молча перевернули их и человек, со слабым стоном, вывалился на пол. Надзиратели
Староста нагнулся над человеком.
— Новенький. Видимо, прямо с допроса. Потом вгляделся в него, отшатнулся назад и хрипло прошептал:
— Ведь это Вася Пашковский!..
Мы окружили лежащего на полу. С трудом можно было узнать в нем, ушедшего полмесяца назад на допрос, молодого и здорового парня. Перед нами лежали кости, обтянутые дряблой желтоватой кожей; их можно было пересчитать на этом полуголом, страшно истощенном теле. Ребра, локти, позвоночник выпирали так, что казалось, будто кожа сейчас лопнет.
— Як же они его измучили, — дрожащим от ужаса голосом сказал Степан Петрович.
Мы бережно подняли Васю и положили в угол на разостланные нами пиджаки. Спустя пять минут в очко глянул усатый надзиратель и зашипел:
— Эй, там в углу. Встать! Днем в камере ложиться запрещено. Не знаешь, что-ли? Ш-ш-ш… Поднять его!.. Ш-ш-ш!
— Иди сам подними, — огрызнулся Смышляев. — Человека с допроса принесли. Он в обмороке.
Усатый вошел в камеру. Потрогал сапогом тихо стонавшего человека и махнул рукой.
— Ладно. Пуш-шай пока лежит, а я донесу по начальству. Ш-ш-ш! Тихо! Не ш-шуметь!..
Вася заговорил на третьи сутки слабым, прерывающимся голосом:
— Они меня… все это время… держали на стойке… Поставили в первую же ночь… Это вынести… невозможно. Я подписал все, что они… требовали… Сломалась морская косточка. И моя вера в партию тоже.
По его впалым, похожим на кости черепа, щекам катились крупные слезы…
Позже он нам рассказал, что его и еще два десятка крупных коммунистов района обвинили, без всяких улик и оснований, в подготовке вооруженного восстания против советской власти.
10. Вечный сиделец
— Почему вы все так на волю рветесь? Разве там лучше, чем в тюрьме? — спросил нас однажды Сергей Владимирович Пронин.
В первый момент мы, от удивления, не нашли ответа на этот, более чем странный, для заключенных вопрос. Потом заговорили наперебой:
— Но ведь там же воля. Без тюремных решеток.
— Ни следователей, ни надзирателей, ни большого конвейера. Ничего этого нет.
— Да там свежим воздухом свободно дышать можно.
— Свежим воздухом дышать, конечно, можно, — подхватил последнюю фразу Пронин, — но не совсем свободно. Дыши да оглядывайся и ожидай ареста. Нет, спасибо за такое
— Значит, вам советская тюрьма нравится? За неимением лучшего, конечно.
— И голодный паек?
— На воле он тоже не особенно сытный.
— Постоянное наблюдение надзора не надоело?
— А на воле разве надзора нет?
— Может быть, вам и большой конвейер нравится.
— Нет, конечно. Но за последние десять лет меня на нем не катали. Стараюсь избегать таких развлечений.
— Как же вам это удается?
— Очень просто. Всегда признаюсь во всех преступлениях, в каких следователям вздумается меня обвинить. За 19 лет сидения в советских тюрьмах я был обвинен в 48 различных преступлениях, начиная от простой антисоветской агитации и кончая попыткой покушения на Сталина. Меня допрашивали 112 следователей.
— Вы и нам советуете «признаваться»?
— Обязательно. И следователям меньше хлопот, и на конвейер не попадете. А захотят вас осудить, так и без ваших признаний обойдутся.
— Значит, признаваться и других вербовать? Зачем? Делайте, как я. Договаривайтесь со следователем, что готовы признать все обвинения, но только в качестве преступника-одиночки. Большинство следователей на такую комбинацию соглашается. И Для вас выгодно. Не запутаетесь в показаниях, как это «часто бывает при групповых следственных делах.
— А не расстреляют после признаний?
— И об этом можно договориться со следователями.
Одиночек с липовыми (Фальшивыми) обвинениями расстреливают очень редко. Двух-трех на сотню. Мне, вечному тюремному сидельцу, это точно известно. Опыт имею большой.
В камеру упрямых Сергей Владимирович попал не случайно. Один из очередных следователей попытался «пристегнуть» его к группе «врагов народа», но он заявил категорически:
— Допрашивайте и судите меня одного. По привычке готов признаваться во всем. С группой связывать и не пытайтесь: ничего не выйдет. Вербовать никого не буду.
Следователь рассердился и отправил его к нам в камеру «подумать»…
Биография Пронина весьма любопытна и вполне оправдывает данное им себе прозвище: «вечный тюремный сиделец».
Его сидение в тюрьмах началось еще до революции. В 1912 году он, будучи членом организации эс-эров, принимал участие в убийстве жандармского полковника. Было это в Сибири. Полковника эс-эры взорвали бомбой удачно, но сами попались. Группу террористов судили и приговорили к каторжным работам. Пронин получил десять лет каторги, но отсидел около пяти; сначала ему снизили срок «за хорошее поведение», а в 1917 году освободили по амнистии.