Люсипаф
Шрифт:
– Впрочем оно и ясно, - подводил он теоретический фундамент под неоспоримый факт.
– Сколько нас по степи таких батыров? И если б не мы, то, глядишь, степь бы давно уже в пустыню превратилась и пирамидами бы поросла. А так!..
Зигфрид вскочил с дивана, взял ведро и понес его на кухню. Там он аккуратно разлил по стеклянным баночкам содержимое ведра и, закрывая их полиэтиленовыми крышками, тщательно вывел на каждой: ночь с 20 на 21. Проделав все это, он открыл холодильник и двумя ярусами составил
– Так, это готово! бодро потянулся он и распахнул шторы. Окно выходило на детскую площадку. Но она была на удивление вымершей и унавожена свеженасыпанным песком. Всю площадку заливало горячее солнце. Зигфрид даже зажмурился и хотел уже задернуть штору и закатиться назад под прохладную простынь, как вдруг он увидел, что через площадку идет одетый бедуином мужчина и несет на голове спеленутое по рукам и ногам тело. Пот обливал его лицо и шею. И было этому бедняге так тяжело, что он все более и более сгибался под своей ношей.
Откуда ни возьмись выскакивают тут два низкорослых субъекта, может быть даже и калмыки, а может и не засыпанные ранее песком дети, сбивают мужичка с ног и погребают его на глазах у Зигфрида вместе с трупом, прямо посреди детской площадки.
Зигфрид, видя такое, хватает нож - и вниз. Он подбегает к оставшемуся на месте убийства холмику, и, ничего не соображая, видит, что холмик начинает прорастать. Но растет из него какая-то мертвечина и разложение. Тогда он бросается назад, вытаскивает из холодильника один из ночных сосудов и бежит вниз.
– Успею ли?
– шепчет он трагически на бегу.
– Не успею, все погибнем!
Он подбегает к разрастающемуся холмику, отдирает зубами крышку и опрокидывает банку в песок. Тление захлебывается, а среди разложения возникает живое тельце. Оно начинает пухнуть и расти вместе с увеличивающимся холмиком. Зигфрид - домой! Один за другим он выливает свои ночные сборы на животворную землю, и вдруг на него из песка смотрят голубые глаза его любимого Фюрера.
* * *
Утром тетя Пальмира проснулась и почувствовала, что на пояснице у нее что-то висит и тянет книзу. Она попробовала встать. Пожалуйста! Но висит и тянет! Тетя струхнула.
– Неужто порча?
– проговорила она, и испугалась самого уже только слова.
Пафнутий разговаривал в прихожей по телефону.
– Да вы поймите, надо срочно! Она на недельку только приехала. Что? Понимаете! Конечно, серьезный случай! Стал бы я вас пустяками отвлекать. Нет, очень и очень серьезно! Договорились. Все. Будем. Гуд. Бай. Да, а смотрели вчера? Три ноль. Как они! Ну, ладно. Все.
Тетя, обычно ничего не соображая спросонок, кроме как сбегать до ветру, сразу вдруг пришла в себя и струхнула еще больше.
– Вот так-так, - опустившись на кровать и раскачиваясь из стороны в стороны, тупо
Пафнутий толкнул дверь, просунул в щель голову и чуть не защемил себя. Так он хотел одновременно и помочь тетушке и в то же время захлопнуть дверь, чтобы не видеть леденящего сердце зрелища. Тетушка, его веселая родная тетя Пальмира, сидела взлохмаченная с синими глазами величиной в пятак на кровати и, раскачиваясь как полоумная приговаривала, будто баюкая ребеночка:
– Вот так-так, вот так-так, моя маленькая, вот так и так.
Пафнутий подошел к тете, попытался улыбнуться и, посмотрев на тетю, подумал: "А вдруг поздно?"
– Ну шо там, Вадичка?
– опомнилась тетя и пригладила свои растрепавшиеся патлы.
– Будем лечиться?
– Конечно!
– обрадовался такому повороту Пафнутий.
– Я уже все устроил. Позавтракаем и поедем. Натощак нельзя.
– А хде хучь она у меня, Вадичка висит, проклятая?
– с последней надеждой еще спросила тетя.
– Как у всех - на позвоночнике, только глубоко внизу, почти у попы, так что тащить долго придется. Ее через голову снимают.
– Так я и знала, - потеряв последнюю надежду железно отчеканила тетя.
"Значит не лажанул. Значит точно есть, родимая! То есть проклятая! Значит, Влад, вперед! Еще посмотрим, кто кого!" - сражался неизвестно с кем Пафнутий.
– Пойдем, тетя, пойдем. Умоешься, позавтракаем и поедем. Люси уже чаек заварила, - и он помог тете приподняться и проводил ее в ванную.
Люси как увидела, проходившую мимо тетю, чуть ли не зажмурилась от радости - такая произошла перемена в ней за ночь, просто другой человек: больной, спокойный, безнадежный.
"Вот так-так!" - подумала, гордо поднимая голову, Люси, а Пафнутию послала такой взгляд победительницы, что тот не знал, куда ему теперь двинуться: в ванную ли, на кухню или сразу под землю.
– А, шо я тебе ховорила?!
– подскочила к мужу Люси.
– Вишь, какая она больная, идти даже не может.
Тетя же, закрыв дверь в туалет, пустила горяченькой водички и, охватив стоявший на раковине стакан со следами напомаженных губ свояченницы, приложила его донышком вплотную к двери, а к отверстию припала ухом, и превратилась в слух.
На кухне шептались, но конкретно разобрать нельзя было ни слова. Люси что-то шипела, Вадичка дакал. "Проклятая вода!" - сообразила тетя и закрыла кран. Но на кухне все уж было разрешено, и зазвенела посуда. Тетя Пальмира вяло оторвалась от слухового оконца и начала тщательно намыливать лицо и голову. А в пояснице все тянуло и звало: "Книзу, книзу!"
* * *
Маргинальный Морг расставил перед собой фотографии и начал беседу. Темой сегодня он избрал свое грядущее выздоровление.