Лютер
Шрифт:
Бесчисленное множество людей отговаривало Мартина от намерения оставить мир и затвориться в монастыре. Друзья-студиозусы считали это стремление прихотью, причин которой не могли объяснить. Конечно, кое-кто из приятелей, которые вместе с ним сидели на лекциях да в кабаках, примечали порой его склонность к тяжелой задумчивости, но до сих пор Мартину всегда удавалось утопить свои мрачные думы в кружке-другой вина, декламируя веселые стишки про глупых магистров и городских проповедников. Эрфурт называли городом ста башен, потому что помимо высокой башни кафедрального собора здесь возвышались многочисленные церкви, церквушки, монастыри и часовни. Поскольку профессора в большинстве своем принадлежали к духовным орденам, для студентов посещение богослужения было делом обычным, каждодневным. Как правило, они с нетерпением ожидали того момента,
Откровенно говоря, изучение теологии сулило человеку, ощутившему в себе духовное призвание, счастливую жизнь, не говоря уж о немалом доходе. В конечном счете, жизнь, которую вели высокие церковные сановники, трудно было назвать скудной и полной лишений. А если верить слухам, то, невзирая на обеты, им даже не приходилось избегать общения с прелестницами. Правда, Мартин решился вступить в строгий орден, члены которого жили в бедности и, несмотря на свою ученость, с холщевыми мешками за спиной бродили по улицам, собирая милостыню. При всем уважении, которым пользовался в городе настоятель монастыря, его монахи нередко бывали мишенью для насмешек и проказ простого народа.
Приятели Мартина еще немного постояли, сгрудившись у ворот монастыря, а у них за спиной просыпался город. Открывались лавки, куры с кудахтаньем перебегали покрытую соломой булыжную мостовую, тележка мыловара, дребезжа по камням, направлялась к мосту. А взгляды молодых людей были по-прежнему прикованы к воротам монастыря, как будто они надеялись силой страстного своего желания отворить замки и заставить друга повернуть обратно. Но в конце концов они оставили свои надежды и возвратились в университетский квартал.
Отец Мартина, рудокоп Ханс Лютер, был потрясен, узнав об обете сына. В порыве гнева он в клочки разорвал письмо, в котором Мартин пытался объяснить ему причины своего поступка, и бросил его в огонь закопченного очага. «Жалкое отребье! — кричал он, не обращая внимания на увещевания жены. — После всего, что я для него сделал, он меня еще дураком выставляет!» Сердце его судорожно сжалось. Со стоном опустился он на дубовую скамью, с которой виднелся висящий на стене в гостиной деревянный крест. Когда же он заметил, что на улице под его окнами, затянутыми промасленным пергаментом, стали собираться люди — качая головами, они о чем-то переговаривались, — бессильное отчаяние охватило его. «Ведь я-то, я-то все для него делал, — беспомощно шептал он, неотрывно глядя на язычки пламени в очаге, которые давно уж превратили письмо Мартина в бесформенную горстку пепла. — Я отправил его в Магдебург, в латинскую школу, чтобы он стал ученым человеком. И розог не жалел, исправно выполнял свой отеческий долг. А он никогда и не узнает, какие надежды может питать отец, взрастив сына, потому что… — В ярости он вскочил и грохнул кулаком по столу. — Потому что никогда не женится и никогда не сможет завести своих сыновей, во всяком случае до тех пор, пока якшается с этой нищей братией, пока по монастырским галереям бегает да молитву творит каждый час».
Мать Мартина, которая, сжавшись в комок, безмолвно следила за супругом, превозмогла свою робость и встала из-за сукновального станка, за которым сидела с раннего утра, выравнивая влажное сукно, чтобы оно лучше защищало от ветра и холода. Она подошла к разъяренному мужу и мягко положила руку ему на худое плечо. Пальцы ее нащупали небольшую прореху в ткани чуть пониже плечевого шва. Муж наверняка давно заметил эту дырку, ведь с тех пор, как он начал посещать городской магистрат, он не только регулярно ходил к цирюльнику, но и тщательно следил за состоянием своей одежды. И все же не приказал ей зашить прореху. Придется сегодня вечером посидеть подольше
— Порога моего дома этот парень больше не переступит, — решительно заявил Ханс Лютер немного погодя.
Словно в подтверждение этих слов он сбросил руку жены со своего плеча и взял маленькую масляную лампу, что стояла на дубовом сундуке.
— Ты идешь, Маргарета?
Она медленно покачала головой и молча указала на кувшины, стоявшие возле каменного водослива, — их нужно было отмыть от остатков пахты.
— Как знать, может, он испытательного срока не выдержит, — вдруг сказала она, когда Ханс Лютер уже ступил за порог. Лицо ее заметно оживилось, и даже впалые щеки немного зарумянились. — Ведь прежде чем дать вечный обет, монах проходит через суровые испытания.
Муж на секунду ошеломленно замер, но потом сказал с невеселой усмешкой:
— Не надо лелеять никчемных надежд, жена. Я своего сына знаю. Если Мартину предстоит выдержать испытание, то нет никаких сомнений, что он его выдержит.
Торжественная процедура рукоположения Мартина Лютера в сан священника состоялась в соборе Святой Марии в Эрфурте через два года после его ухода в монастырь и через год после того, как он дал вечный обет.
День, когда ему выпало впервые служить мессу, был настоящим праздником. Мартин потел от волнения в своем прекрасном облачении. Наконец дрожащими руками он покрыл шапочкой выстриженную на голове тонзуру, — два пожилых монаха суетились вокруг, придирчиво оглядывая его со всех сторон.
— Простите, братья, но у вас такие лица, словно мне место на живодерне, а не у церковного алтаря! — воскликнул Мартин. — Может, с епитрахилью что-то неладно? Не крысы ли край обгрызли? — Тревожная улыбка скользнула у него по лицу. — Лучше скажите мне, родители-то мои уже в церкви?
Монахи пожали плечами, сказав, что не обратили внимания. В этот самый момент зазвучал хор. Гармония проникновенных звуков, подобная ангельскому пению, гулким эхом отражалась от суровых, ничем не украшенных стен церкви. От этих звуков сердце Мартина забилось как-то по-особенному. Братья славили Господа всемогущего, которому он посвятил свою жизнь. Скованность его прошла, и он ощутил необычайную легкость во всем теле. Боязнь, что отец мог не откликнуться на приглашение приехать в Эрфурт, чтобы присутствовать на первом богослужении своего сына, отошла куда-то на второй план. Размеренным шагом Мартин пошел по центральному нефу, не отрывая взгляда от моря горящих свечей в золотых подсвечниках, свет которых мягким сиянием окутывал дароносицу и дивную фигуру Девы Марии. Приближаясь к трем высоким стрельчатым окнам с витражами, которые в вышине обращали пламя свечей в радужное разноцветье, он почувствовал такую легкость, словно его тело воспарило над холодными каменными плитами пола. Одетые во все черное монахи на хорах провожали его доброжелательными взглядами. Они-то понимали его желание служить Господу гораздо лучше, чем его друзья. Лучше, чем его собственный отец. И он благодарно кивнул им.
«Audens gaudebo in Domino…» — зазвучал под сводами церкви, наполненными сладковатым запахом ладана, нежный голос. Сопровождаемый этим голосом Мартин подошел к дубовой скамье напротив ризницы, где ему надлежало дожидаться конца пения хора и знака, который должен был подать главный викарий Иоганн фон Штаупиц. Передние ряды, а также богато украшенные резьбой кресла на хорах были заняты священниками и членами ордена, а позади Мартин разглядел группу состоятельных горожан, богатые, яркие одежды которых создавали явный контраст с черными монашескими одеяниями и выглядели даже слегка фривольно.
Волнение все больше охватывало Мартина, он лихорадочно провел рукой по лбу. Старый монах, вышедший из ризницы ему навстречу, участливо посмотрел на него.
— Первая служба никому легко не дается, брат Мартинус, — пробормотал он. — Вспомни тот день, когда тебе позволено было дать вечный обет.
Мартин заставил себя улыбнуться, но эта его вымученная улыбка могла успокоить разве что братьев, но не его самого.
— Это был замечательный день, — прошептал он, — но то, что предстоит сегодня, эта торжественная служба… И для чего всё? Только для того, чтобы недостойного монаха облечь в сан священника?