Лжеправители
Шрифт:
И если Пьер Жильяр был осторожен и достаточно мягок, то Сидней Гиббс, воспитатель цесаревича, выразился совершенно прямолинейно, заявив, что если эта дама – Анастасия, то он – китаец. И добавил, что в неизвестной нет ни малейшего сходства с великой княжной Анастасией, а у него самого нет никаких сомнений в том, что перед ним – самозванка.
Великая княгиня Ольга Александровна после отчетов Жильяра и Волкова, все еще находясь в сомнениях, решила спросить мнения своей матери. Старая императрица была непреклонна: неизвестная – самозванка.
Однако великая княгиня все же решает лично выяснить ситуацию и отправляется в Берлин. Но едет не одна, ее сопровождает Александра Теглева (Шура), бывшая
О визите этих дам сохранилась только запись госпожи фон Ратлеф, которая сообщала, что больная, конечно же, немедленно узнала Шуру и даже назвала ее по имени, что слышали все стоящие вокруг. И не просто узнала – она взяла флакончик духов, вылила несколько капель благоухающей жидкости Шуре на ладонь и попросила потереть себе лоб, тем самым растрогав до слез свою бывшую воспитательницу – это был особенный жест, характерный только для великой княжны Анастасии Николаевны. Дочь Николая Романова очень любила духи и иногда буквально обливала ими свою няню, чтобы та благоухала, как букет цветов.
Великую княгиню, по воспоминаниям все той же госпожи фон Ратлеф, больная якобы тоже узнала, но сказала об этом вслух лишь позднее, в разговоре с посланником Зале. Она долго говорила с великой княгиней, вспоминала собственное детство, причем, конечно же, упоминалось прозвище Швибзик, которое когда-то именно великая княгиня ей и дала.
Насколько заслуживают доверия показания симпатизировавшей претендентке госпожи Ратлеф, каждый, пожалуй, должен решить для себя сам.
Ратлеф вспоминает также и то, что великая княгиня не раз говорила, что ее «племянница» похожа скорее на великую княжну Татьяну. Господин и госпожа Жильяр полностью разделяли ее мнение. Великая княгиня призналась даже, что если бы ей сказали, что перед нею была именно Татьяна, она поверила бы этому не задумываясь.
Воспоминания же великой княгини Ольги Александровны в первую очередь гласили о том, что ее племянницы совершенно не говорили по-немецки. Претендентке же этот язык был слишком хорошо знаком. Также госпожа Андерсон, видимо, не понимала ни английского, ни русского языков (!), на которых все четыре девочки говорили совершенно свободно. Французский они освоили позже, но по-немецки в семье не говорили вообще.
Кроме всего прочего, в этом, 1925 году великой княгине Анастасии исполнилось бы 24 года. Ольге Александровне же показалось, что госпожа Андерсон выглядит намного старше. Конечно, стоило принять во внимание ее состояние здоровья. Но все же внешность Анастасии не могла измениться до такой степени.
Великая княгиня вспоминала, что разговаривать с больной ей было трудно. Некоторые вопросы та попросту игнорировала и часто впадала в раздраженное состояние. Ей показали несколько фото, в частности, изображений покоев царскосельского дворца и детской столовой, – больная не проявила к ним никакого интереса. Великая княгиня привезла также иконку Святого Николая, покровителя императорской фамилии. Иконка была показана Анне Андерсон, что вновь не дало никакого видимого результата.
Кроме того, ошибки в воспоминаниях, которые допускала больная, никак нельзя было объяснить провалами в памяти. Так, например, на пальце у нее был шрам, и она уверяла окружающих, что поранила палец, когда лакей слишком резко захлопнул дверцу кареты. Великая княгиня помнила тот случай. Речь здесь шла о Марии, старшей сестре Анастасии, которая действительно серьезно поранила руку, но не в карете, а в императорском поезде. Со всей вероятностью можно сказать, что некто, краем уха услышав об этом, в сильно измененном виде передал историю самозванке. Великая княгиня покидала Берлин в полном разочаровании от этой малоприятной встречи.
Пьер Жильяр решил, насколько это вообще было возможно, навести справки о прошлом
Также выяснилась и то, откуда в ее лексиконе возникло слово «Швибзик». В 1922 году в Берлин прибыл П. Булыгин, бывший русский офицер, ездивший в 1918 году в Сибирь по поручению великой княгини Ольги в надежде разузнать все, что можно, о судьбе императорской фамилии. В качестве пароля великая княгиня назвала ему это домашнее прозвище юной княжны. Булыгин, коротко знакомый со Швабе, часто рассказывал ему о своем сибирском путешествии. Познакомившись с госпожой Чайковской, они решили испытать незнакомку на предмет знания истории «собственной» жизни. Что же касается самой Чайковской-Андерсон, то, говоря по правде, она так и не сумела ответить на вопрос, какое же прозвище ей дали дома. Потому госпоже Швабе, до последней минуты надеявшейся на «прозрение» претендентки, пришлось слог за слогом открыть ей его…
Казалось, что все уже ясно. Но нет – на Рождество 1925 года великая княгиня Ольга Александровна прислала Анне Андерсон письмо с поздравлением и собственноручно связанную теплую шаль, объясняя этот шаг жалостью к несчастной женщине.
Пьер Жильяр также время от времени осведомлялся о состоянии здоровья Анны и просил его немедленно уведомить, как только больная почувствует себя достаточно хорошо, чтобы отвечать на вопросы. Он отмечал также, что почерк на присланной ему открытке очень похож на почерк тринадцатилетней Анастасии, и просил проверить, не доводилось ли Анне видеть что-то написанное великой княжной. Подтверждал он и правильность ее воспоминаний о собственном полке имени великой княжны.
Но в апреле 1926 года интерес Жильяра к претендентке вдруг резко пропадает. Он объяснял это тем, что заметил, что все письма, написанные ему самозванкой, редактируются его корреспондентами на предмет допущенных ею ошибок и неточностей. Но самое ужасное состояло в том, что в Берлине ширились слухи о предстоящем выходе какой-то книжонки о госпоже Чайковской, где говорилось, что великая княгиня Ольга, его жена и он сам единодушно признали в больной великую княжну Анастасию. Господин Швабе уверял, что к этой публикации причастен доктор Руднев. Жильяр тотчас же написал госпоже фон Ратлеф, что если все, что он узнал, верно, он незамедлительно опубликует в прессе категорическое опровержение.
Угроза возымела действие: Жильяр получил от нее ответ, в котором она уверяла, что ни Руднев, ни сама она ничего не знали о готовящейся публикации, и просила не предпринимать никаких ответных шагов. Таким образом, в своих подозрениях Пьер Жильяр не ошибся. После этого инцидента ни о каких книгах и разговора больше не возникало.
Приблизительно тогда же в одном из интервью, данных в качестве «Анастасии» вездесущим корреспондентам, Андерсон упомянула о тайной поездке в Россию великого герцога Эрнста-Людвига (брата императрицы Александры Федоровны), состоявшейся в 1916 году, в разгар Первой мировой войны. Сторонники тождества Анастасии и Анны Андерсон полагают, что именно это признание оттолкнуло от нее семью и заставило Романовых открещиваться от родства, так как ее слова, окажись они правдой, могли скомпрометировать царскую фамилию. Противники ссылаются на вердикт Гамбургского суда, который утверждал, что подобная поездка никогда не имела места.