Мадам
Шрифт:
— А я откуда знаю!.. — пожала она плечами и добавила с притворным кротостью: — Я черную работу выполняю. Мне о таких вещах не говорят, не сообщают. Для такой секретарши, как я, это слишком высокие сферы. Краем уха, случайно я слышала, что, кажется, с Гданьского. После обеда, как раз сейчас.
Я выбежал из учительской и помчался на вокзал. С виадука я увидел стоящий у перрона длинный состав с разнотипными вагонами: европейскими и «русскими». «Москва — Варшава — Париж, время отправления 15.10», — на бегу прочел я на информационном табло. Но когда я выбежал на перрон, все происходило, как в плохом кино: поезд уже тронулся. Мимо меня проплывали вагоны, сначала зеленые — советские, а потом разного цвета: немецкие, французские —
От меланхолического настроения, в котором я пребывал эти дни, мне удалось избавиться только во время экзаменов в университет. Необходимость готовиться, отвечать на вопросы, писать сочинение, суета, конкурс, новые лица, билеты, списки — все это несколько отвлекло меня и вывело из апатии. Однако когда закончились вступительные экзамены обеспечив меня студенческим билетом, и во второй половине июля я собрался на каникулы, мои «страдания и ранние тревоги» опять встали в полный рост.
Чтобы освободиться от них или хотя бы пережить очередной приступ тоски, я решил уехать из Варшавы. Но на этот раз не в Татры, как последние годы, а на Балтику, в Гданьск, куда ездил в детстве и подростком и где жил мой товарищ тех давних лет. Он был немного старше меня, и в его обществе — по крайней мере в то время — я чувствовал себя легко и свободно. Ярек — так его звали — жил в другом мире: рациональном и позитивном; мире техники и практической жизни; он увлекался радиоделом, авиамоделизмом и рыбалкой, его мало интересовали литература и искусство, зато он отлично ездил на велосипеде и мотоцикле и изучал кораблестроение. Я рассчитывал, что его мир — простой и практический, — соединившись с опять вернувшимся ко мне настроением беззаботных каникул, которые мы проводили вместе, поможет мне успокоить расшатавшиеся нервы и забыть, наконец, о Мадам.
Мои надежды оказались не напрасными. Ярек, хотя и вырос и возмужал, в сущности, не очень изменился. Он остался «простым парнем», спокойным и надежным, и его будто не коснулись щупальца и отрава современной испорченности. Он встретил меня, как раньше, — будто наши детские Дружеские отношения никогда не прерывались и время остановилось. Мы снова стали «кореша», «друганы» и «пацаны» с чистыми, невинными сердцами и детскими фантазиями. Мы ходили, как в прошлые годы, играть в теннис, купались в море, отправлялись в долгие походы по лесу; Ярек мастерил радиоприемник по собственным проектам из «самых современных транзисторов», по которому позже мы слушали по вечерам «западные» станции и радио Люксембурга. Ездили на мотоцикле на верфи и в порт и с мола смотрели на корабли, стоящие у причалов, уходящие в море и те, постепенно пропадающие за горизонтом.
Это было хорошее время. Беззаботное, с оттенком ностальгии. Неожиданное, волшебное продолжение детства. Возвращение в круг забот и ощущений, в который, как мне казалось, не могло быть возврата.
Пока в какой-то жаркий денек, в воскресенье, когда мы, «как в давние года», бродили безо всякой цели по старому Гданьску, не произошел странный случай. На улице Полянке Ярек остановился и, показав мне на старинную постройку, сильно пострадавшую от времени, уродливые бараки и стены с колючей проволокой, сказал несколько слов, которые я никак не ожидал от него услышать:
— Смотри, когда-то это был летний дом семьи Шопенгауэр… Знаешь, что теперь здесь устроили?.. Исправительную колонию. Неплохой вкус у наших властей…
Я молча кивнул, не подав виду, насколько близко мне все, связанное с семьей Шопенгауэр. Однако этот случай, — когда я вот так, неожиданно для самого себя, увидел легендарный дом в его теперешнем состоянии и, особенно, применении, — произвел на меня сильное впечатление и задел за живое.
Я стал приходить сюда уже без сопровождения Ярека
Я даже не помню, когда это случилось, но вдруг исчезло ощущение и очарование утраченного детства. Куда-то ушло светлое, безмятежное и «озорное» настроение. Общество Я река стало для меня скучным и тягостным. Его образ мышления, занятия, чувство юмора, лишь недавно так согревавшие мою измученную душу, начали казаться инфантильными, скаутскими.
Но что, собственно, стало причиной такой перемены? — То, что я увидел дом Шопенгауэров? — Но почему? Что общего имели со мной эти забытые камни? — Что каким-то очень кружным путем они опять связывали меня с Мадам? Что с помощью странной алхимии воскрешали память о ней? — Да, конечно, но проблема была намного сложнее; я полностью разобрался в ней лишь потом, по прошествии времени. А тогда тонул во мраке, и несла меня какая-то волна — мыслей, эмоций, настроений.
Я вернулся в Варшаву в состоянии странной сосредоточенности и духовного подъема. Голову переполняли различные идеи, образы и, особенно, фразы и диалоги, которые складывались во фрагменты рассказов. Я лежал на кровати, обложившись со всех сторон книгами о Шопенгауэре (касающимися, по большей части, его биографии), оживлял в воображении отдельные факты и обстоятельства его жизни и представлял их как реальные сцены с разговорами и определенными ситуациями. Наконец я начал писать.
Замысел был очень простой, даже, я бы сказал, банальный.
Изучив биографию Шопенгауэра вдоль и поперек, я выбрал два определяющих события («несущих», говоря техническим языком): смерть отца Шопенгауэра, вероятно самоубийство по неясным мотивам, и внезапный разрыв Артура отношений с матерью — в десятые годы в Веймаре.
Оба события были трагическими и скорбными — пропитанными горечью, отчаянием и гневом. Отец расстался с жизнью, многократно обманувшись: он уехал из Гданьска после второго раздела Польши (а Гданьск отошел к Пруссии) и не мог простить себе эту ошибку; его отношения с женой не сложились, и, наконец, его сын — несмотря на столько усилий, которые были затрачены, чтобы сделать из него достойного наследника крупной торговой фирмы, — не оправдал возложенных на него надежд, продолжая мечтать о… философии. В свою очередь, мать Артура, Иоанна, тогда сорокалетняя женщина, которая, несмотря на обрушившиеся на нее удары и превратности судьбы, а также собственные ошибки и заблуждения, все-таки сумела сохранить высокое положение в обществе и устроить после смерти мужа собственную жизнь (найдя себе друга в лице городского советника и одновременно литератора и содержа салон, который посещал сам Гете), терпела от своего «вундеркинда» страшные унижения, как в связи с финансовыми делами, так и на бытовом уровне: он считал, что она обесчестила себя связью с «тем человеком», и требовал порвать с ним, поставив, в конце концов, категоричное условие: «или он, или я».
Внутри этих событий, основанных на биографических данных, я поместил ретроспективу — в форме воспоминаний и мыслей двух рассказчиков — того памятного путешествия по Западной Европе: с того момента, когда Иоанна поняла, что беременна, до возвращения в Гданьск и родов.
Мрак и злоба настоящего резко контрастировали с прозрачной ясностью и лазурью воссоздаваемого прошлого.
Отец Шопенгауэра, замученный неудачами, разочаровавшийся, глубоко убежденный, что его смерть принесет всем облегчение, как его жене, которая к нему охладела, так и его сыну, который испытывал отвращение к коммерции, не расстается с мыслью о самоубийстве.