Мадам
Шрифт:
De la part du Verseau dans la force de l'^age
pour la Vierge `a l'^age viril
(depuis le Dix Septembre)
au lieu d'une plume d'oie
avec les meilleurs sohaits
de courage et de…
Victoire [259] .
Я смотрел на все это, как загипнотизированный, постепенно постигая многозначительность, точнее, взаимосвязь полученных мною слов и предметов. А смысла в них было более чем достаточно! Начиная от «первопричины», — что она вообще отослала мне посылку, что вообще решила сделать мне подарок в честь двадцатилетия и переслать его по почте; оформления этого подарка, то есть его содержания: вечного пера марки «Mon Blanc»
259
От Водолея в зрелом возрасте Деве в возрасте мужском (от десятого сентября) вместо гусиного пера с наилучшими пожеланиями отваги (успеха) и… Виктории (Виктория) (фр.).
Она знала и помнила дату моего рождения! Знала мой адрес! — Откуда? Возможно, из школьных бумаг. — Значит, она записала мои данные и взяла с собой. Зачем она это сделала? — А если не из моей школьной анкеты, то откуда и как их получила? — И потом, она помнила свой «вопрос последний», заданный мне в посвящении, и в деталях помнила мое сочинение. Подчеркнув три буквы, она сделала тонкий намек на такую мелкую деталь, как гротесковый, псевдонаучный вывод, что выражение «virginit'e» [260] якобы происходит от латинского «vir» [261] . — А от «vir» происходит «viril», напоминала она мне, подчеркнув три буквы, — прилагательное, которое определяет свойственное тебе сейчас состояние, а не «virginit'e», на чем ты так настаивал.
260
Девственность (фр.).
261
Муж, мужчина (лат.).
Самой идеей подарка — а это должно быть именно перо — она также обращалась к моему истолкованию занятий звездной Девы и напоминала о моем стремлении стать писателем.
В проявлениях столь поразительной памяти и скрупулезности я усматривал следы — как далекого эха — характера ее отца в описании Константы. Мне вспомнился один факт из истории их дружбы, когда ровно в полдень шестого августа они встретились в Швейцарии на какой-то маленькой железнодорожной станции, договорившись об этом — по его инициативе — восемь месяцев назад неожиданно и случайно на улице в Варшаве.
Но и это еще не все! В мозаике, составленной из слов, попадались осколки слюды из «геологических» слоев ее жизни, о которых «официально» я ничего не мог знать. Открытка с видом на Монблан, выражение «la force de l'^age» и, наконец, слово «Victoire», которое она употребила не только как дополнение к «souhaits», но и как имя — подпись. Конечно, всему этому можно было найти другие объяснения. Почтовую карточку с вершиной Монблан она могла выбрать по ассоциации с маркой вечного пера безо всякого намека на планы и мечты отца, связанные с местом ее рождения; «la force de l'age» — это выражение из обиходного языка, и не нужно немедленно бросаться читать Симону де Бовуар, чтобы им пользоваться; а «Victoire» могла быть, в конце концов, намеком на кульминационный момент в моем сочинении и на роман Конрада «Победа», цитаты из которого щедро выписаны в «Cahier des citations».
Однако я в это не верил. Я считал, что в ее словах скрыта глубинная связь с драмой ее жизни. Но если я прав, если все эти «стигматы» отражали особенности ее индивидуальности, то возникал вопрос, зачем она затеяла такую игру? Может, она все же знала, что я столько о ней узнал (но от кого? каким образом?), и в такой оригинальной форме ставила меня в известность? Но чего она хотела этим добиться?
И, наконец, ключевой вопрос: связан ли этот сюрприз с «топ oeuvre» —
Я пошел к Константы и, прикинувшись простачком, спросил, рекомендовал ли он кому-нибудь мой рассказ. Он ответил, что, конечно, рекомендовал и хвалил — двум-трем знакомым. — А за границу случайно никому не высылали? — Он с удивлением взглянул на меня. — Я тем временем достал из кармана открытку с видом на Монблан и мою новую авторучку и, протянув ему, сказал с каменным лицом:
— Я получил это по почте из Франции. Может быть, у вас есть предположения, кто мог прислать мне такую посылку?
Он внимательно осмотрел авторучку, с восхищением покачав головой; потом взглянул на открытку и слегка улыбнулся. А когда перевернул ее и посмотрел на текст, задумчиво замолчал.
— Что вы об этом думаете? — прервал я наконец молчание.
— Не знаю что и сказать, — отозвался он со странным выражением на лице.
— О чем? — я продолжал прикидываться простачком.
Тогда с полки под лампой он опять достал томик, обернутый бумагой, и опять открыл его на титульном листе, после чего над посвящением, которое было там вписано, положил открытку с Монбланом и долго рассматривал обе надписи.
— Знаешь, откуда эта цитата? — спросил он, указав на французское двустишье.
— Ну, разумеется, — ответил я и улыбнулся в душе, наблюдая, как моего «ментора» настиг его же бумеранг, запущенный им при мне почти два года назад. — Из гимна «Рейн» Гельдерлина.
— Да, — рассеянно буркнул он, — но какая это строфа?
И тогда мое настроение уверенного в себе фокусника, который царит над всеми и наслаждается собственной ловкостью, вдруг ушло куда-то. Ведь я даже не задумывался над этим вопросом. Цитата вообще не привлекла моего внимания; занятый другими подтекстами, я лишь скользнул по ней взглядом, посчитав, не знаю почему, совершенно очевидной. Она к тому же была записана в «Cahier des citations», а в эту тетрадь я всегда мог заглянуть. Видно, для моего восприятия этого оказалось достаточно, чтобы не углубляться в смысл надписи на открытке. А теперь я начинал понимать, что дело здесь не столь уж очевидно. В «Cahier des citations» этот текст я выписал на немецком, и он не относился к наиболее важным цитатам, которые я подчеркивал, и особенно к тем строкам в переводе Константы, которые фигурировали в посвящении ее матери. Итак, почему все-таки она выбрала именно этот отрывок, а не другой? Потому что подходил к снимку? Но ведь на Монблане нет никакого источника! Эти слова относились к тайне Рейна, истоки которого где-то таились в глубинах Альп. И, наконец, где она взяла французский перевод? Занималась его поисками в библиотеках (как я в свое время в Центре)? Перевела сама? И в первом и во втором случае необходимо знать немецкий. Она его знала? Как все происходило на самом деле?
Стараясь не показать, насколько я озадачен, я спросил с деланным равнодушием:
— Какое это имеет значение?
— Какое? — усмехнулся он с тем же странным выражением лица. — Это, — он постучал пальцем по открытке с французским текстом, — непосредственно предшествует, — он передвинул палец на книгу, — записанному здесь отрывку. Это следующие строки… Откуда она могла об этом узнать? — почти шепотом закончил он.
— Кто? — продолжал я прикидываться.
— Шутишь или так, погулять вышел… — с раздражением пробормотал он. — Не понимаю, зачем ты ломаешь эту комедию!
— Да, комедию ломаю, потому что сам не понимаю, в чем тут дело, — сбросил я наконец маску. — Я думал, что здесь не обошлось без вашего участия. Теперь вижу — нет. Если не ошибаюсь, вы не знаете ее адреса во Франции…
— А что, на конверте адреса не было?
— Если бы у меня был ее адрес, то я бы вам голову не морочил.
— У меня нет ее адреса, — ответил Константы. — Я как-то сказал тебе, что она прекратила со мной отношения.