Мадам
Шрифт:
У нас, слушателей этого сочинения, не возникало ни малейшего сомнения, кто был его вдохновителем и кто предоставил необходимые материалы. Беседы подполковника Вонсика оставили в памяти неизгладимый след. Текст отличался тем же стилем мышления, той же тенденциозностью и расстановкой акцентов. Сначала ритуальный поклон в сторону польской науки (патриотический акцент); затем куртуазный реверанс французской науке — принимая во внимание язык, на котором работа была написана (интернациональный акцент); далее срочное уравновешивание этой вынужденной уступки мощным примером из бездонного кладезя великой российской науки (политический акцент) и, наконец, славословие в честь науки и техники братской Страны Советов, родины пролетариата и самого передового общественного устройства (верноподданнический акцент). Подбор материала, выводы и композиция были абсолютно безупречными.
Однако прежде чем Агнешка Вонсик
(в ее переводе, утратившем, правда, рифму и ритм, двустишье звучало еще более претенциозно:
Il a arr^et'ee' le Soleil, il a remue la Terre. Il tirait son origine de la nation polonaise), —Рожек Гольтц грубо прервал ее на полуслове, выкрикивая по-польски:
— Какой там polonaise, какой polonaise! Он был немцем, а не поляком! А свой трактат написал на латыни.
— Calme-toi! [55] — попыталась приструнить Рожека Мадам, но тот уже не мог остановиться.
55
Успокойся! (фр.)
— Его мать была урожденной Ватценроде — фамилия, согласитесь, не польская, а учился он в Италии: в Болонье, в Ферраре и в Падуе.
— Ну и что с того? — оскорбился один из «романтиков», традиционных оппонентов безжалостно догматичного Рожека. — Он родился в Торуне и умер в Фромборке…
— Это были города ордена крестоносцев, — тут же парировал Рожек. — Их немцы построили. Это даже сегодня видно.
— Ты истории Польши не знаешь! — возмутились «романтики».
— Silence, et tout de suite! [56] — решительно вмешалась в разгоревшийся спор Мадам. — Что здесь происходит?!
Потом будете дискутировать, когда Вонсик прочтет свое сочинение. И по-французски, а не по-польски!
— Je pr'ef`ere en polonais! [57] — Рожека в пылу сражения усмирить было непросто, его охватывала ярость, и он уже не владел собой. — «А племени польскому обязан рожденьем!» — насмешливо передразнил он напыщенную интонацию всем надоевшей первой ученицы. — Как это, собственно, понимать? Что если бы он не был поляком, то не стал бы тем, кем стал? Или что его теория является поводом для прославления целого народа? Любая из этих точек зрения есть не что иное, как безмерная глупость! Утверждать, что принадлежность к какому-либо народу, в данном случае к польскому, явилась причиной открытия в области астрономии, — значит заявлять на весь мир, что у вас с головой не в порядке. А горделиво распускать хвост из-за того, что кто-то из твоих соотечественников совершил нечто выдающееся и тем прославился, — значит самого себя считать пустым местом и тупицей, к тому же с комплексом неполноценности. Одно стоит другого. Если бы Польша могла похвастаться не одним только бедным Коперником, а тысячью таких же ученых, в то время как в других странах их насчитывалось бы по-иному, а то и меньше, то тогда другое дело. Хотя даже и тогда я не стал бы утверждать ничего больше, чем то, что в Польше статистическичаще рождаются великие ученые.
56
Немедленно прекратите! (фр.)
57
Я предпочитаю по-польски! (фр.)
«Романтики» разразились смехом, Агнешка Вонсик неподвижно застыла, а Мадам впервые, пожалуй, казалась беспомощной.
— И нечего смеяться! — снова рассвирепел Рожек. — Хотя, если вам так весело, я еще кое-что скажу. Поляки столь щепетильны, когда дело касается достоинства их нации, потому, что они в нем, в этом достоинстве, совсем не уверены. Если бы они были
— Ты говоришь так, будто сам и не поляк вовсе, — заметил один из «романтиков».
— Какой же он поляк, — буркнул другой. — «Гольтц» — это не польская фамилия.
— Хватит! — крикнула Мадам. — Я не желаю больше это слышать. Немедленно прекратите!
Однако Рожек не мог оставить за кем-то последнее слово.
— Поляк я или нет, будущее покажет. Если я добьюсь чего-то [58] , а главное, получу известность, то стану суперполяком. Меня будут на руках носить! А вы будете похваляться, что учились со мной в одном классе. К сожалению, это так. И всегда так будет. Лучшими оказываются или иностранцы, или те, кто уезжает отсюда.
58
Парафраза слов Альберта Эйнштейна: «Если моя теория верна, то немцы объявят меня немцем, а французы — гражданином мира. Если же она окажется неверной, то французы скажут, что я немец, а немцы определят меня в евреи» (Париж, 1929).
После этих слов случилось нечто неожиданное. Мадам энергичным шагом подошла к Рожеку и сказала по-польски:
— Еще одно слово, и я удалю тебя из класса! — Наступила гробовая тишина. — Встань, когда я с тобой разговариваю! — прикрикнула она на него.
Рожек поднялся из-за парты. Он явно растерялся.
— После уроков, в четырнадцать часов, явишься ко мне в кабинет. А пока предупреждаю тебя: если ты еще хоть слово без разрешения скажешь или помешаешь вести урок, то беды не оберешься и горько пожалеешь. И запомни: со мной бороться бесполезно.
Она вернулась к доске, а Рожек тихо сел на свое место.
— Continue, s'il te pla^it [59] , — обратилась она спокойно, как ни в чем не бывало, к терпеливо ждущей с открытой тетрадью в руке и с опущенной головой побледневшей Агнешке Вонсик, а та, как опять включившийся механизм, стала читать дальше.
В классе царила абсолютная тишина, в которой голос ученицы с первой парты разносился, как разбегаются правильные круги по поверхности стоячей воды. Впервые кому-то удалось зацепить непоколебимую Мадам. Пусть и на короткое мгновение, но он вывел ее из равновесия, заставил перейти к обороне и, вопреки ее воле, заговорить по-польски! К тому же как ловко он сумел этим воспользоваться! Его в кабинет вызвали! После уроков, с глазу на глаз! Об этом мечтали все и что только не делали в надежде хотя бы на призрачный шанс получить такое наказание!
59
Пожалуйста, читай дальше (фр.).
На Рожека поглядывали с завистью, приправленной изумлением. Счастливчик! Хитрый лис! Чудик-то он чудик, а не дурак! Если она его «на ковер» вызвала, значит признала в нем… партнера!
Но у инцидента с Рожеком имелся еще один аспект, пожалуй, более важный. Контрнаступление Мадам. Усмирение бунта. Театрализованный финал. Именно от этой короткой сценки у класса перехватило дыхание. Когда казалось, что воцарившуюся анархию нельзя остановить, что разгулявшаяся стихия вышла из-под контроля и с минуты на минуту обрушится на обессилевшую Мадам, она — подобно укротительнице диких хищных зверей — одним жестом и словом (как ударом кнута) восстановила порядок. В это мгновение она была похожа на гордую львицу, которая одним шлепком тяжелой лапы опрокидывает строптивого наглеца, осмелившегося воспротивиться ее воле или хотя бы обратить на себя лишнее внимание. Будто огонь вырвался наружу. Ее черные глаза метали молнии, а тонкая, изящная фигура окуталась искрящимся светом. Прекрасное и страшное зрелище! Хотелось сгореть в этом огне. А ее предостережение: «со мной бесполезно бороться», — прозвучавшее как вызов, как предложение помериться силами!