Мадам
Шрифт:
отвечают в унисон «красно-черные», высоко поднимая кулаки.
И Кароль Брода читает мне приговор:
— За их гордыню, за диссидентство, За священную кровь наших ран Мы их казним без сожаленья По директиве: «No passaran»!— А с
И пока он произносит эти слова, с ясного, чистого неба медленно опускается «Люси» — Люсиль Ружогродек, одетая и загримированная под Долорес Ибаррури, и своим чувственным голосом произносит приговор, указывая на банду разбойников:
— Одно нужно ей наказанье, Чтобы наши пареньки, Как голодные волки, Подхватив ее руками, Растянули на земле И наигрались бы вполне.В ответ на ее слова Куглер медленно поднимает молот и, скрестив его с крюком, произносит священные строки народной поэмы, искажая и опошляя текст:
— Вот, ребята, слушайте и разумейте, Знайте, я так всем повелеваю, Кто с нами не согрешит ни разу, По моему приказу На Запад мы не отпускаем! [208]Я понимаю, что это конец. Еще мгновение, и я увижу то «самое ужасное, что можно увидеть на земле». И решаю действовать.
— Ты можешь меня убить, — с вызовом говорю я ему, — но никогда не победишь. Я сильнее тебя. — И вижу, что мой демарш возымел действие, потому что Куглер посинел от бешенства.
208
Пародия на «Дзяды» А. Мицкевича. (Примеч. пер.)
— Сейчас проверим! — кричит он, попавшись на удочку. — Мефисто, шахматы!
И вот услужливый Мефисто расставляет фигуры и пешки.
— Минуточку! — останавливаю я его. — Сначала обговорим условия. Реванш за красивые глаза? Так не пойдет!
— На что же ты хочешь играть? — спрашивает Куглер.
— На Викторию, — отвечаю я.
— На что?! — на его лице появляется недоумение.
— На нее, — спокойно говорю я, указывая кивком головы на Мадам. — Если выиграю, она моя.
— Пусть будет по-твоему, шут гороховый, — заливается он издевательским смехом. — Вот у тебя получится! — и сгибает руку с крюком похабным жестом.
Играем. Я получаю преимущество и извлекаю из этого ощутимую пользу. Вскоре на доске остаются только короли и две мои белые пешки. Я вздыхаю с облегчением. Победа! Теперь уже только вопрос времени. Буквально несколько шагов. Я спокойно двигаю пешку с седьмой горизонтали на восьмую и меняю ее на ферзя.
— Шах, — начинаю я атаку.
— И мат! — кричит Куглер, сбивая моего короля своим.
— Это неправильный ход, — с сознанием собственного превосходства заявляю я. — Это тебе не блиц.
— Нужно было сказать об этом до начала игры, — издевательски вежливо говорит Куглер и широко разводит руками (то
Я с криком бросаюсь на него:
— Ты — мерзавец! Сволочь такая! — Но мой голос заглушает какой-то страшный пронзительный звук, раздирающий уши.
Свист «черни» в красных рубашках? Телефонный звонок Куглеру?
Нет, это будильник «Победа», поставленный на семь.
Я проснулся весь в поту.
THE DAY AFTER [209]
Реальность, в которую я вернулся, была не лучше кошмарного сна. Впрочем, в первый момент я даже сомневался, не продолжаю ли спать. События прошедшей ночи, которые произошли за время между киносеансом и фантасмагорией сна, тоже казались как бы потусторонними. Когда, однако, я пришел в себя и не мог уже сомневаться, что это действительно случилось, мне стало не по себе, если не сказать — просто плохо.
209
Следующий день (англ.).
Если данные, которые мне удалось получить благодаря Константы, я сравнивал с впечатлениями при высадке на поверхность чужой планеты, то сегодняшнюю информацию я мог представить себе как нечто наподобие тех знаний, которыми обладает геолог и шахтер в одном липе. Я спустился вниз, проник, будто через кратер вулкана, в глубины планеты.
И что это мне дало? Божественное всеведение? Превосходство? Наоборот. Привкус поражения. Страдание и безнадежность. Путь знаний оказался дорогой к погибели. Вместо того, чтобы найти живую воду, я оказался в геенне огненной.
Мне приходилось терпеть изощренные, многообразные пытки. Во-первых, меня жег стыд, раскаленный унижением. Но это еще только цветочки. Намного более острую боль я испытывал от осознания, что дело безнадежно: все то, что, казалось, давало мне какие-то шансы (разговоры, двусмысленности, ее благосклонность, симпатия), потеряло смысл, и нечем мне было утешиться; то, что, казалось, могло меня утешить, стало абсолютно невозможным. Но сильнее всего страдала израненная гордость, и не «мужская» (пострадавшая в столкновении с директором), а гордость разума или души в столкновении с сердцем и телом. Я надломился. Как Ипполит. «Поплыл по течению». Изменил уму и мудрости. Поддался страсти. Какое позорное падение!
Меня как с креста сняли. Ближайшее будущее, сама жизнь — все потеряло смысл. Аттестат? Университет? Творчество? Ничто не имело значения. Превратилось в «кимвалы звенящие». Даже такая разумная мысль, что эти «страдания Вертера» могут послужить материалом для творчества, утешения не приносила.
Утешить могло лишь нечто такое, о чем страстно мечтал страдающий Тонио Крегер после неудавшегося танца с беспечной Ингеборг и позднее, когда через много лет он встретил ее на балу в Дании [210] . И хотя мне было хорошо известно (и не только от рассказчика этой блестящей новеллы), что такие вещи на земле почти не случаются, я встал, оделся и, воодушевленный надеждой на беспримерное чудо, отправился в школу.
210
Манн Томас.Тонио Крегер.