Мафиози
Шрифт:
– У нас была нежная связь с Энрико, - тут же сказала она ему с подобающим вздохом.
– Какой любвеобильный мальчик! Он фантастически любил автомобили, так же как и женщин. У него было одновременно семь автомобилей, и он парковал их в семи различных местах Чикаго. Когда мы выезжали вечером, то использовали их все по очереди, один за другим, а Энрико - что за сумасшедший!
– менял способы любви в соответствии с марками машин. Семь видов автосекса! Вы представляете?
«Не хочешь ли ты продолжить традицию блаженного Энрико?» - вопрошал ее взгляд. Дым ее сигареты будто хитроумная гибкая сеть паука-людоеда... Однако воображение переносило его в те зимние рассветы в Пирее, когда после окончания
– его карман редко позволял такую роскошь, как такси...
– Наверное, большой гуляка был Энрико, - сказал позже он отцу, направляя разговор на роковую тему.
Они несколько отошли к окну и рассматривали янтарное ожерелье из желтых огней побережья, которые придавали мертвому, покрытому льдом озеру серый, темноватый цвет бальзамированной мумии.
– Энрико прогулял свою жизнь, - кивнул головой отец.
– Я дал ему средства на царскую роскошь... К несчастью для него, я любил его меньше, чем тебя...
Это было странное утверждение, однако отец сделал вид, что не заметил сыновьего удивления. «Напрасно стараешься побудить силы природы растопить лед до срока», - вновь услышал Марио уговаривающий внутренний голос.
На следующий уик-энд он вновь покинул снега Нью-Йорка и консервированный комфорт «Плазы» для встречи с отцом в Лос-Анджелесе. Самолет прибыл поздно вечером, и когда, очертив большой круг, он оставил позади темный хаос океана стало видно, как вдали сияет подобно освещенной стороне луны, серебряный отблеск города. Город казался сверхъестественным в ширину и маленьким, атрофическим в высоту, напоминая ровный луг, поросший полевыми цветами американской электрической флоры - мириады маков из неона и половодье зелено-желтых ромашек фторовых ламп.
На трапе его встретило весеннее тепло. Ночь была сладкой и бархатной, как пушистый персик, она пахла нагретым на солнце морем и голливудскими бассейнами, с лилиями, слегка тронутыми тлением. Однако непогода острыми крыльями летучей мыши царапнула его по сердцу, когда он узнал о необъяснимом недомогании отца.
– Ты его найдешь уже на ногах, когда мы доедем до гостиницы, - успокоил молодой, грубый, неестественно огромный мужчина, который приехал встретить его на аэродром.
Его звали Валентино Риакони, и у него было маленькое предприятие, сдававшее яхты напрокат и предлагавшее одновременно с командой нежное общество дев.
– Мне помог основать собственное дело мой благодетель Игнацио Паганини. Он был лучшим другом моего покойного отца и покровительствует мне, как родному, с тех пор как я остался сиротой, - уведомил он.
– Я хорошо знал твоих братьев, особенно младшего, Витторио. Мы оба были помешаны на морском спорте. Однажды мы добрались на яхте аж до Венесуэлы...
«В то время как я не удостоился даже путешествия на островки ближайшего Саронического залива... Если не считать Эгины, куда я ездил с богомольной Адрианой на праздник святого Нектария», - подумал Марио и в тот же момент начал испытывать неприязнь к болтливому протеже Паганини.
– Сегодня вечером гульнем... Я тебя познакомлю с самыми важными лицами Лос-Анжелеса, - пообещал Валентино, когда огромный «кадиллак» въехал в освещенное безумие бульвара Сансет, с заблудшими стадами хиппи и вопиющим порнографическим фольклором.
– Я не могу оставить моего отца в одиночестве, - уклонился Марио от приглашения под благовидным предлогом.
Однако отец убедил его развлечься этой ночью и непременно с Валентино.
– Я понимаю, его общество не очень тебя радует. Однако мы не должны обижать Валентино. Он воплощает в себе мою святую клятву у смертного одра моего друга... Я покровительствую ему с детства, хотя он вовсе не достоин моей заботы.
Действительно, этот Валентино был настоящим ничтожеством - сочетание тупицы-насильника и медоточивого сводника. Он, перешагнувший за свои двадцать восемь лет, обладал обычными чертами средиземноморского типа людей - красивый рот, смуглая кожа, кудрявая голова, глаза, жаждущие удовольствий. Однако огромный, сверхъестественный подбородок и сломанный нос придавали ему звериное выражение жестокого кулачного бойца, специалиста по грязной игре.
Присутствие Марио сдерживало его порывы, и он вел себя вполне светски в аристократическом баре Беверли Хиллз, где они выпили первый виски. Рядом с Марио он держался, как малый ребенок из исправительного учреждения, радующийся, что любимый учитель взял его на прогулку. Одетый в гранатовый смокинг с прелестной вышивкой, он, будучи на голову выше Марио, осматривал благодушную субботнюю толпу, узнавал знакомых и громогласно приглашал угоститься. Все спешили на зов с чрезмерной сердечностью, почти неестественной. У многих в улыбающихся глазах стыло испуганное, подозрительное выражение малыша, кормящего гиену свозь решетку зоопарка.
Немного за полночь Валентино таинственно ухмыльнулся:
– Я приготовил тебе большой сюрприз на сегодняшний вечер. Одни хорошие друзья устраивают вечеринку. На своей яхте...
Вечеринка была в самом разгаре, когда они явились на стоящее на якоре судно. Марио оказался среди полуголого сброда из содомных плейбоев и местных звезд, набрасывающихся на удовольствия двадцатого века с каннибальской жадностью пещерной эпохи...
Он проснулся утром с ощущением младенческой невинности на устах, подрагивающий от рассветных, розовых атавизмов. Неизвестная голая нимфа спала рядом с ним, и он лежал, положив голову ей на грудь.
Малюсенькая спальня на юте была обита алым атласом по стенам и потолку. Волнистые отблески моря, увеличенные стеклом иллюминатора, зажигали голубовато-красное пламя на возбуждающей обивке.
Девушка была фантастически красива, настоящее белокурое видение с алебастровыми, точеными ножками и твердой высокой девственной грудью. Ее изваяли из наиболее ангельских материалов наиболее черные демоны похоти - золотая тень лобка была их печатью: «Сделано в аду». Он вскочил, протирая глаза, койка колыхнулась, однако девушка не проснулась, лишь изменила свою позу - со спины повернулась на правый бок. Тогда он увидел на ее спине другую печать: это была записка для него, написанная несмываемой краской и притом человеческой рукой: «Подарок от Валентино Риакони».
«Вот сводник...» - удивился Марио и улыбнулся, польщенный, как античный бог, получивший дороге подношение. Он почувствовал внезапную симпатию и щедрому дарителю - скорее своднику, как надо бы его назвать, однако подобная фраза показалась святотатственной, не столько по отношению к Валентино, сколько к девушке. Ее внешность нереиды была точной копией того идеального женского облика, который он лелеял в своих самых сокровенных сексуальных мечтах - можно было подумать, сам он и породил ее этой ночью из своей головы, как Зевс Афину. Лишь один раз Марио испытал подобное ощущение с той датчаночкой-стриптизницей, работавшей только один вечер - возможно, по недоразумению - в дешевом ночном клубе. Конечно, он не осмелился даже поднять глаз на эту смелую, неосуществимую мечту. Она виделась ему гордым императорским лебедем, ночной клуб - затхлым болотом, а сам он себе - бедной лягушкой в липкой воде. Как же быстро он превратился в принца...