Мафиози
Шрифт:
Отец открыл витрину под изображением третьего сына в полный рост. Вынул перстень и благоговейно поцеловал его, подойдя к Марио...
– Его носили все трое, последовательно. Однако мой последний, Витторино, не радовался ему и месяца...
– Есть вероятность, папино, что я порадуюсь ему дольше?
– набрался смелости спросить Марио, побуждаемый сильным инстинктом выживания, который делает и мышей способными драться как львы.
Отец взглянул на него успокаивающе.
– Тебе не угрожает никакая опасность, Марио. Разве бы я привез тебя в Америку, если бы существовало хоть какое-то опасение
Он надел ему на средний палец кольцо и расцеловал в обе щеки.
– Прежде чем перевезти тебя в Америку, мы подписали соглашение о примирении с Карузо! Существовала национальная необходимость остановить противоборство. В этом посредничали высокие лица. В любом случае я объявил о твоем существовании уже после подписания соглашения. Конечно, Карузо рассвирепел, но уже было поздно возражать.
– А почему рассвирепел Карузо?
– Потому что он у меня убил троих детей... А я у него - четверых.
– Четверых?
– ужаснулся Марио.
– Четыре - три в мою пользу... Пятнадцатилетнее соперничество завершилось с победным счетом в мою пользу...
– А если Карузо аннулирует свою подпись во внезапном приступе ярости? — с беспокойством потребовал Марио разъяснений.
– Нет, таких вещей в Америке не бывает. Соглашение есть соглашение. Всемогущие лица, являющиеся гарантами договора, сотрут его в порошок, если он его нарушит. Все повернутся против него и устроят ему Хиросиму. Дурак что ли Карузо идти против правительства, против секретных служб?
Он схватил руку Марио и приложил ее с патетическим жестом к своему сердцу. Затем растроганно погладил кольцо.
– Ты будешь носить его сто лет, бамбино мио. Понимаешь теперь, почему я тебе сказал, что ты счастливчик? Тебя я берег так тщательно, как не берег других моих детей. Пусть меня простит Бог, что я любил тебя больше, чем их...
Они возвратились в обнимку в первый зал, и отец вынул из сейфа документ, свернутый в рулон, как папирус.
– Это соглашение о примирении между Паганини и Карузо. Гарантия твоей жизни! Открой его. Ты увидишь подписи и печати с двумя черно-белыми знаками официальной ратификации.
– У Карузо тоже бело-черный фамильный герб?
– Да... Только противоположный нашему. Черный стилет на белом фоне, - сказал отец.
Глава 6
Боккачио Карузо уже три месяца был царем, рискующим потерять свой трон. Подписание мира с Паганини и прекращение борьбы со счетом три -четыре настроило против главы весь клан.
Сравнять счет с противником - основной закон святой вендетты. Каждый истинный мафиози поклоняется ему как божеству. Босс нарушил закон, и притом единолично, не посоветовавшись с Высшим советом мафии - просто сообщил им о соглашении, как о свершившемся факте. Все, конечно, признавали его право на решающее слово. Но не до такой же степени, чтобы дойти до бонапартистского самовластия и понимания власти по принципу «государство это я». Подобные вещи к добру не приводят. Это следует понимать, иначе история отвернется от них, подмигивая другим фаворитам.
Недовольство превратило «семью» в бурное море, ставшее разбушевавшимся океаном, когда сын Паганини внезапно явился из Греции. Неожиданное событие бросало
– защищенный проклятым соглашением о примирении. Разве могли они его уничтожить, опозорив подпись и печать «семьи»? Это было бы исправлением святотатственного ляпсуса Карузо с помощью худшего святотатства.
Наиболее возмутительным во всей этой истории была апатия Карузо перед лицом отцовского триумфа Паганини. Он воспринимал все это совершенно равнодушно. Телефонные провода, связывающие его с верными осведомителями во всех углах Америки, раскалились, как фитили динамитного заряда перед взрывом, - сообщения говорили о заговорщицкой возне с целью его свержения. Но он оказывал весьма поверхностное противодействие и, хуже того, закрывал глаза на опасность, с самоубийственным благоденствием Марии-Антуанетты разглагольствуя о пирожных там, где не было даже хлеба.
В довершение ко всему он уведомил своих сотрудников, что возьмет триумфальный реванш над Паганини мирным способом деторождения. Некий сексолог-психоаналитик взялся с помощью оригинальной терапии сделать его в семьдесят пять лет производительным, как кролик. «Вскоре я начну штамповать сыновей пятерками, как канадские пятидесятицентовики», - уверял он с возмутительным бахвальством. Когда подтвердилось, что все это он говорит серьезно, а не для черного юмора, все поняли, что вчерашний всесильный падроне отъел свой хлеб и свои пирожные, конечно, тоже...
В один дождливый нью-йоркский вечер, с молниями, ветвившимися на небе, как вздутые от гнева божьи жилы, - как говорится, божий гнев что глас народный, - трое мужчин тайно встретились в ресторане Манхэттена... Это были два доверенных заместителя Карузо и секретарь Высшего совета «семьи», Марчелло Фумо. Последний уже давно сиял как восходящая звезда на мафиозном небе. Некоторые его крупные успехи в торговле наркотиками - он в целом определял внешнюю политику мафии - дали ему смелость глядеть на падроне, как Киссинджер на президента Никсона. С уважением, разумеется, к его высокому посту, но и с чувством абсолютного своего превосходства над ним. Многие считали Марчелло верным преемником Карузо.
– Я вас пригласил поговорить на известную вам тему, - сказал он двум другим.
– Думаю, пришло время предпринять решительные меры. Ты что думаешь, Квазимодо?
– Согласен, - отозвался один из заместителей.
– Хотя у меня и разрывается сердце от жалости...
– А ты, Джованни?
– Согласен, - сказал и второй.
– Хотя у меня подгибаются колени от боли.
Они любили Карузо, как своего отца, однако интересы организации были превыше всего. «Высший долг - спасение семьи» - сам падроне их учил этому. И если судьбе угодно, чтобы они своими руками осуществили его роковой конец - они еще не решили, задушат его или бросят в реку, - то это деяние будет не чем иным, как верным осуществлением его же святого завета. Это по крайней мере утверждал демонический Марчелло, стараясь подавить всякое возможное сомнение в душе собеседников. Он вполне достиг этого в течение сегодняшнего вечернего совещания, расписывая масштабы позорища с психоаналитиком-сексологом.