Мафия

Лаврова Ольга

А тут еще второго парня ведут. И он тоже узнает Ардабьева. И поскольку конвоир идет сзади и физионо­мии арестанта не видит, то, по-своему истолковав пре­бывание здесь Ардабьева, корчит выразительную грима­су: и ты, мол, горишь?

Конвоир вводит его в дверь, соседнюю с кабинетом Знаменского.

А Ардабьев ускоренным шагом направляется к выхо­ду, почти впопыхах сдает пропуск постовому и только на улице переводит дух. Как-то вроде он замешан в дело этих покупателей Валентинова, без вины виноват.

Знаменский

же ведет допрос Папрыкина:

– Кто из вас двоих инициатор грабежей?

Тот тычет себя в живот, в грудь, в голову:

– Здесь инициатор! Здесь! Здесь! Все внутри требует: заправься! Ах, у старичков пенсию отняли! Да голодный наркоман способен… мать родную готов за горло!

Знаменский листает тоненькую папочку дела, нахо­дит допрос матери.

– По ее словам, так и было. После чего вы ушли из дома. А еще раньше с работы.

– В зарплатной ведомости расписаться не могу, руки трясутся, – он поднимает над столом кисти, они действительно вздрагивают. – Суп в столовой возьмешь – половину расплещешь. Последнее время по три дырки колол.

Руки его уже нетверды, но природной силы в нем еще хватает, организм сопротивляется разрушению. А вот духовный, интеллектуальный урон велик, и потому у Папрыкина нет четкого лица. Его социальное происхождение, профессия, образовательный уровень заслонен ныне тем, что типично для агрессивного наркомана вообще: развязность, болтливость по не грозящим собственной безопасности поводам, укоренившееся стремление «завербовать» окружающих, даже следователя и, разумеется, категорическое нежелание выдавать «своих». Кроме того, под арестом он лишен привычного зелья и в полном раздрызге: единственное, что могут тюремные врачи, – это облегчить физические муки наркотического голодания.

Знаменский задерживается на другом листе дела.

– Приятеля вы приобщили или он вас?

– Не помню уже… А вообще приятно за новичком наблюдать… как он делает открытие. Ходил, ничего не соображал и вдруг все начинает чувствовать по-новому. Как он тогда слушает рок-металл! У него глаза на лбу – он первый раз понимает, почему так звучит!.. Да что я вам говорю, кто не пробовал – объяснять бесполезно.

– Я пробовал, – спокойно усмехается Пал Палыч.

– Вы?!

– Пробовал. Именно чтобы понять. Иначе как дело вести?

– Ну? Блаженство?

– Иллюзия блаженства. Иначе не было бы наркоманов. Беда, что несколько раз блаженство, а там вся жизнь насмарку.

– Это точно, – искренне поддакивает Папрыкин, объединенный со следователем мигом обманчивой бли­зости. – И вот ведь паскудство: пока привычки нет, все за так дают. А поймешь, что влип, бежишь: дайте. Что ты, говорят, малый, сколько можно одолжаться, плати…

– По три дырки в день – это приличные деньги, – подсчитывает Знаменский. – Откуда такие доходы, Пап­рыкин?

– Я же признался.

– На

пенсионерах не разгуляешься. Где вы были тре­тьего августа?

Папрыкин стискивает руки.

– У одной девушки, – почти без паузы начинает он врать. – Грубо говоря, проститутки. Тоже увлекается нар­котиками. Проститутки, которые колются, это жуть. Пло­хо одеты, все деньги уходят на это дело, не моются, по ночам не хотят работать, дрыхнут.

Знаменский поднимает ладонь, чтобы прекратить пу­стое словоизвержение.

– Обратимся к хронологии, Папрыкин. Пенсию вы отнимали в июле и в сентябре. А третьего августа было крупное ограбление на Солянке.

– А-а-а, – тонким истеричным голосом заводит Пап­рыкин. – Все нераскрытое хотите на нас повесить? Лю­дей калечили, машины угоняли, гостиницу «Россия» со­жгли? А я, может, чище вашего! Ну взял, ну украл, так я от беды, меня лечить надо, а лечить не умеете! А вы-то э-эх! Одной рукой меня давите, а другой успехов желае­те – кому, интересно?

– Кому же? Поясните смысл ваших выкриков.

– Будто не знаете! Торговец из нас соки жмет, гонит воровать, а у вас с его шефом контакт, да? Мундиром прикрылись, работает в одном кармане!

– Хватит, Папрыкин, что вы городите?

– Да ладно притворяться! Я даже имя скажу: Володя! Володя ведь?

Не то чтобы Пал Палыч поверил намекам арестованного, но какая-то подоплека в них есть, возможно. Это уже беспокойно и неприятно.

На закрытом корте Коваль играет в теннис с Феликсом.

«Псы» немножко болеют.

– Хорошо патрон взял!

– Феликс тоже… только малость суетится.

Сет кончается выигрышем Коваля, и Феликс использует благоприятный момент:

– Олег Иваныч, человека у меня взяли.

– На деле?

– Не-ет, вывеску кому-то почистил.

– Пьяный?

– Стал бы я! – заверяет Феликс.

– Кто такой?

– Двадцать девятый номер.

– А-а, бывший хоккеист, блондин, – Коваль любит показать, что знает людей наизусть, как хороший генерал своих солдат. – Ладно, вытащим.

Когда партнеры, уже переодевшись, выходят на улицу, оказывается, что Коваля поджидает Хомутова.

– Извини, но завтра воскресенье, а потом тебя три дня не будет…

Коваль отпускает Феликса.

– Ты всегда знаешь, где я? – спрашивает Хомутову, идя к машинам.

– Каждую минуту суток.

– Страшная женщина.

Дальнейший разговор происходит в дороге.

– Задержка с пеньковой фабрикой, Олег Иваныч.

– Люба! Я покупаю химическое оборудование, на­шел валюту.

– Железная баба там в директорах, не подступишься!

Коваль немало изумлен, что Хомутова перед кем-то пасует.

– Я подумала назначить удобного директора, но это сколько лишних людей подключать. Неграмотно. Может, сменим адрес? Не одна такая фабрика.