Мафия

Лаврова Ольга

Коваль отмечает ногтем на схеме один из кружков:

– Кто-то новый?

– Зловредный старикашка. Под восемьдесят, а все хорохорится.

– Не трогай. При его занятиях дожить до восьмидеся­ти – уже достаточно уважения, – укоряет он Хомутову.

Звонит телефон на отдельном столике.

– Я подойду, – говорит она.

Имитирует нервный телефонный разговор:

– Да… Когда?.. А-а, понятно… Хорошо.

И оборачивается к Снегиреву:

– Недоразумение у тебя на доставке.

– Что

именно?

– Зачем я буду, Матвей… Сам разбирайся, сам объяс­нишь Олег Иванычу. Ребята тебя подбросят.

По лицу Снегирева струится некая рябь, отражающая внутреннее сомнение. В памяти всплывает визит на Пет­ровку, который он утаил. Может, об этом узнала Хомуто­ва? Однако Хомутова держится естественно. Коваль не­возмутимо изучает ее схему.

– Я не прощаюсь? – нерешительно говорит Сне­гирев.

– Конечно, возвращайся скорей, – улыбается Хомутова.

Секунду-другую он еще медлит, затем стремительно выходит.

– Привыкаешь к человеку, – говорит Коваль. – Мне его будет не хватать.

Ледяным холодом повеяло за столом, когда присут­ствующие поняли смысл его слов. Снегирев был одним из них. Его судьба, решенная Ковалем столь мгновенно и единовластно, могла стать – или может стать – судьбой любого. Они ждут объяснений, Коваль их дает:

– К вашему сведению, на обратном пути я проинс­пектировал Хабаровскую трассу. Знал выгоны и места, где ехали верблюды. Двое оказались без напарников. Тре­тий с напарником, но они всю дорогу пили водку! Мож­но так возить товар?

– Олег Иваныч, нельзя! – восклицает Коля. – Но с Матвеем поговорить бы, что ли… нельзя же…

– Коля, я его предупреждал. И Люба тоже.

– Сколько раз, – подтверждает Хомутова. – Клялся-божился!

– Олег Иваныч, несоразмерно, – говорит Крушанский.

– Феликс воздерживается?

– Я, разумеется, тоже против.

– Рад, что вы откровенны, – доволен Коваль. – Но я не все сказал. Матвей под нашим крылом работал отдельно на себя. На днях, например, приобрел полпуда гашиша.

– Олег Иваныч, он не из жадности! – осмеливается Коля. – Это азарт.

– Это анархизм. Мы ведем войну, может быть любое. А он путается неизвестно с кем. Подловят, трое суток просидит без дозы – и продаст… Матвей – один из вас пяти, кто знает меня! Кроме Любиных «псов».

Нарушает наступившую паузу Феликс:

– Матвея никто особо не любил, плакать не будем. Но прикидываем на себя.

– То есть чем ограждены ваши шкуры?

– Да.

– Ничем, если станете вредить общему делу.

По дороге Снегирев настороже:

– Я из машины не выйду. Пусть он подойдет сюда.

В ответ шофер поднимает стекло, зажимает себе нос платком, сидящий рядом со Снегиревым – тоже и

пус­кает ему в лицо аэрозольную струю из маленького фла­кончика. Снегирев не успевает задержать дыхание, глаза у него выкатываются.

Машина притирается к тротуару, «мальчики» поспеш­но распахивают дверцы, выставляют головы на свежий воздух.

Затем высаживают Снегирева. На ногах тот еще держит­ся, но нетвердо шагает вперед, будто не понимая, где он.

Покачнулся, добрался до стены дома, оперся.

Народу снует мало, не оглянется. Только очень пожи­лая женщина, которая сама еле передвигается и потому более чутка на физическую немощь, спрашивает обеспокоенно:

– Гражданин, вам нехорошо? Гражданин!

Снегирев падает.

И вот вокруг тела небольшая толпа. Голоса:

– «Скорую» надо!

– Где тут телефон?

– Что это с ним?

– Сердце, наверно.

– Надо же, молодой еще…

– Вот так работаем, работаем, себя не жалеем, а потом хлоп – и готово!

Машина Коваля неторопливо едет по набережной мимо Андроникова монастыря в сторону Сокольников. Неспрямленная Яуза здесь живописно извивается, ста­рые горбатые мостики соединяют берега, справа подни­маются высокие зеленые откосы.

Приятная, уютная дорога, а для Коваля приятная вдвойне, потому что ведет она к дому любимой женщины. Зовут ее тоже Вероникой, как и жену Ардабьева.

На заднем сиденье невозмутимая пара плечом к пле­чу – «псы» Хомутовой. Настроение, в котором пребывает Коваль, отчетливо не вяжется со зловещим смыслом этих фигур.

Он тормозит и выходит у крошечного островка с домиком – вероятно, какая-то станция речной службы. В центре современного города прямо-таки диккенсовская идиллия, отрешенность от суеты, уединение, покой. Ульи желтеют, собаки слоняются.

Созерцание островка для Коваля – окончательное переключение, подготовка к тому, чтобы появиться у Вероники иным человеком: ласковым, раскованным, легким.

…Он звонит в дверь – из коридора вылетает Верони­ка и по-девчоночьи виснет у него на шее.

– Ой, как я соскучила-ась! Три недели… ненавижу твои командировки!..

– Теперь долго не поеду.

Вероника тащит его в комнату и начинает танцевать вокруг, припевая: «Олежка вернулся, вернулся, вернул­ся!» Танцует не потому, что Коваль ею любуется, а скорее для себя – от радости, от юной непоседливос­ти, – и останавливается, только когда замолкает служив­шая аккомпанементом музыка из телевизора.

– Ты прямо с дороги?

– Нет, побывал в конторе.

Что-то мелькнуло, видно, в лице, и она уловила:

– Неприятности?

– Чуткая моя девочка. Да, пришлось… уволить одного сотрудника.