Магическое перо
Шрифт:
Геддар Маррис — жизнерадостный крепыш с пышными усами, которые расходились по щекам в стороны и срастались с такими же кустистыми бакенбардами, — был корабельным механиком. В его обязанности входило следить, чтобы резервуары с кислородом были герметично закупорены и не давали утечек. От этого зависела жизнь всей команды. Несмотря на такую ответственную должность, Маррис был человеком добродушным и веселым. Впрочем, теперь с его лица не сходило выражение глубокой озабоченности.
Маррис провел друга по трапу прямо на корму. Ступив на борт и почувствовав, как палуба ходит под ногами, мьюнанин с непривычки
Капитан приветствовал их, слегка приподняв курительную трубку, и сделал знак немного подождать. На палубе как раз находился капеллан, служитель, который совершал над мертвым телом особую процедуру — обряд, именовавшийся «последним выдохом».
По браскианским верованиям, умерший человек должен был встретиться с Богом с очищенными легкими, полными свежего воздуха. Для этого и был нужен браскианский священник, или капеллан, который совершал обряд очищения при помощи небольших ручных мехов, или, проще говоря, насоса. Пробормотав несколько молитв, капеллан упаковал мехи обратно в чехол, сделал знак рукой, показывая на грудь и горло. Готово!
Маррис и Эмос приблизились. При этом оба заткнули носы и старались поменьше дышать, чтобы не чувствовать трупного запаха.
— Обрати внимание, у него переломаны руки и ноги, — сказал Маррис. — Лекарь утверждает, что тело получило повреждения уже после того, как наступила смерть. Может быть, когда его подцепил корабельный якорь. А погиб этот человек от удушья.
Маррис указал на дыхательную маску и гофрированный шланг для подачи воздуха. Шланг был перерезан, причем явно ножом или другим острым предметом. На мертвеце было надето необходимое защитное снаряжение. Однако страховочный трос тоже был перерезан.
— Несомненно, убийство, — прибавил Маррис, опережая слова, которые вертелись на языке у Эмоса. — Этот человек совершал погружение на дно Мути, а кто-то перерезал воздушный шланг и страховочный трос. Его бросили умирать там — неподалеку от мыса Кроуфт. Никакой надежды добраться до берега. Лекарь сказал, что, судя по стадии разложения трупа, тело пролежало на дне около двух недель. Тела, погруженные в Муть, разлагаются гораздо медленнее, чем на суше. Что наш якорь зацепил его — чистая случайность, такой шанс выпадает один на миллион. Нет никаких сомнений, что его убили и нарочно бросили туда, где его никто не должен был найти… Но еще больше нас озадачило вот что: для чего человеку вздумалось нырять в таком гиблом месте? За рыбой?.. Но, кроме камней и водорослей, там ничего нет. Никому, кто более или менее серьезно занимается промыслом на дне Мути, в голову не придет нырять у мыса Кроуфт.
— И все-таки что-то его там заинтересовало, — задумчиво проговорил Эмос, рассматривая выпученные глаза и синюшную кожу.
Язык слегка вывалился, губы тоже посинели. На теле виднелись несколько глубоких ран, однако крови не было и следа. Придонные обитатели Мути успели изгрызть труп. К тому же, разлагаясь, тело сильно раздулось, и одежда едва не лопалась по швам. Сам человек был при жизни довольно хрупкого сложения и носил длинную бороду. Он меньше всего походил на военного, хотя сапоги и защитное обмундирование были армейского образца. Кроме того, остальная одежда вполне обыкновенная, штатская. Колени
— У него и под ногтями земля, — заметил мьюнанин. — Довольно странно для того, кто трудится на дне Мути.
— Это еще не все, — кивнул Маррис. — Когда мы его вытащили, у него на шее болталась небольшая сумка. Ну-ка, взгляни, что в ней!
Один из матросов принес сумку, подал Эмосу и тут же инстинктивно отпрянул на шаг-другой назад: как и все вокруг, матрос чувствовал себя весьма неуютно рядом с мьюнанином. Впрочем, самого Эмоса это ничуть не беспокоило. Куда худшее отношение сулила ему встреча с соплеменниками.
Он расщелкнул застежку, открыл сумку и, высыпав содержимое на палубу, сосредоточенно свел брови. Здесь оказались инструменты — ручная лопатка, ледоруб, небольшие грабли, ножницы, а также несколько образцов грунта. Плюс еще какие-то записки, сделанные на пергаменте.
— Никто из наших не смог ничего прочесть, — пояснил Маррис. — Это язык, которого мы не встречали…
— Еще бы, — кивнул Эмос. — Это древний сетинианский. Вдобавок скоропись или стенография. Обычно ею пользуются ученые. Здесь записаны какие-то измерения — плодородность почвы, уровни влажности, температура. Сплошная ботаника… Интересно, для чего ему понадобились эти прогулки по дну Мути?
— Вот и нам бы хотелось это узнать, — отозвался Маррис. — А еще — зачем кому-то понадобилось его убивать?
— Ну-с, пока могу сказать одно, — пожал плечами мьюнанин, — его ботанические изыскания выглядят вполне безобидно. Правда, место для них он выбрал довольно странное…
Эмос умолк. Его взгляд упал на запись, сделанную, видимо, в большой спешке. Последняя строчка нацарапана кое-как, в самом низу пергамента. Как будто человек был чем-то очень взволнован или даже потрясен. Заглянув другу через плечо, Маррис поинтересовался:
— Что там написано?
— Здесь написано:
«СКОЛЬКО ЛЮДЕЙ ДОЛЖНО УМЕРЕТЬ?..»
— Этот вопрос погибший адресовал самому себе. — Эмос повернулся к Маррису. — А ответ, кажется, придется искать нам.
Эмос Гарпраг жил-поживал в собственном небольшом поместье всего в дне пути от Рутледжа, что на побережье, занимаясь растениеводством и животноводством. Поместье с фермой стояло на плодородных землях, что объяснялось близостью Мути — ежегодно Урожайный прилив накрывал окрестности, удобряя почву.
Осев в Браскии, Эмос давно распрощался с бродячей жизнью мьюнанина. Вот уже много лет он жил в изгнании, и контакты с соплеменниками-мьюнанами ограничивались редкими и осторожными визитами родственников: сестры с мужем и двумя детьми. Время от времени маленьких племянника и племянницу оставляли на несколько недель погостить у дяди. Считалось, что перемена обстановки на пользу детям, и дядя не возражал.
Был уже почти вечер, когда Маррис привез Эмоса домой. Друзья попрощались. У того и у другого на душе было тревожно: сказались события минувшего дня, зловещее и странное предостережение, найденное в записках мертвеца.