Магнетизерка

Девятых Леонид

— Вроде жив, — попытался улыбнуться он, безуспешно стараясь высвободиться из-под дергающегося в предсмертных судорогах коня.

— Я помогу, — спешился секунд-майор, и с его помощью ему удалось кое-как выкарабкаться. Мундир был в крови Ярого, который, вряд ли сознавая, что с ним происходит, закатил в предсмертной агонии глаза и конвульсивно дергал ногами, словно все еще скакал вместе с хозяином в атаку.

— Вы ранены? — спросил Татищев, покосившись на кровь.

— Нет, это кровь коня.

Граната плюхнулась совсем недалеко от

них, испуская дымок и угрожающе шипя. Сейчас она разорвется и брызнет десятком смертельных осколков в живот, грудь, лицо…

— Ложись! — крикнул Татищев и дернул его за рукав мундира, увлекая на землю. Граната, мячиком покрутившись в траве, рванула огненным пламенем, и гром от ее взрыва заложил уши.

Когда дым рассеялся и Нелидов открыл глаза, то увидел, что над ним склонилась рябая физия Ферапонта, старого камердинера отца. Старик дергал его за руку и дышал на него амбре из лука и квашеной капусты, от коего с похмелья очень даже запросто могло стошнить. Словно заведенный механизм, Ферапонт повторял:

— Поднимайтесь, барин, с вашим батюшкой худо. С барином Борисом Андреевичем худо, вставайте, барин.

— Пошел к дьяволу, — щурясь спросонья, отпихнул его Андрей. — Я нынче болен.

— Поднимайтесь, барин, с вашим батюшкой удар случился, — настаивал тот. — Беда!

Андрей рывком поднялся на постели, и в голове тотчас забили своими молотами безжалостные молотобойцы. Нелидов сжал обеими руками виски, кое-как при помощи Ферапонта накинул архалук и поплелся за камердинером.

Отец лежал на полу в библиотеке, красный, с раздувшимися щекой и шеей, и вращал глазами. Завидев Андрея, он заворочался и промычал нечто нечленораздельное, тщетно силясь что-то сказать. Затем затих, вперив свой горящий взор на сына. Пахло уксусом и альтонскими каплями, кои камердинер считал панацеей от всех хворей и напастей, ибо однажды они помогли ему избавиться от лютого запора урины.

— Когда это случилось? — присел Андрей около отца, не спускающего с него взора.

— С полчаса тому, может, чуть более. Барин прошли в библиотеку, затем громко закричали, а когда я прибег, они уже лежали на полу, — сокрушенно ответил Ферапонт. — Я велел Лизке принести альтонских капель, и мы дали ему их выпить. Сам он не мог, и мы влили их ему в рот.

— За доктором послали?

— Семка побег. Чай, на обратном пути уже.

Андрей поднялся с корточек, и ему в глаза бросился раскрытый тайник в подлокотнике кресла, где хранилась «Петица». Так вот в чем дело! Отец прошел в библиотеку, открыл тайник, не обнаружил в нем «Петицы», и его хватил удар. Что же он наделал?!

Липкий холодный пот пробил его с головы до пят. Какой же он мерзавец! Это он виноват в том, что случилось с отцом!

— Я перенесу его на диван, — хрипло произнес Андрей и, наклонившись, поднял отца с пола, стараясь не встречаться с ним взглядом. Ферапонт устроил в головах подушку, и Андрей бережно, как ребенка, положил на диван отца. Тот по-прежнему неотрывно смотрел на

него, и от его взгляда Андрею было так муторно и тяжко, что впору было завыть.

* * *

— Katalepsus, — немедленно констатировал доктор Сторль, открывая свой пузатый саквояж с лекарскими инструментами. — Почти полный паралич и онемение нервов.

— Как это понимать? — посмотрел на доктора Андрей.

— Нервы, сударь, это такие жилы или, для лучшего объяснения скажем, веревочки в теле людей, кои выходят от мозга и суть начало и чувствам, и движениям всякого человека. Они у вашего батюшки онемели, то есть не побуждают никаких телесных движений. Зато он совершенно не чувствует никакой боли.

— Это опасно? — с дрожью в голосе спросил Андрей.

— Поднимите его повыше, — вместо ответа произнес Сторль, — надо, чтобы он не лежал, а полусидел. И оголите ему грудь. Так, — добавил доктор, когда Андрей все исполнил, — теперь все выйдите из комнаты.

— Но…

— Я что, плохо изъясняюсь по-русски? А мне казалось, что за тридцать лет пребывания в вашей стране я вполне прилично научился говорить, — желчно произнес Сторль, не удосужившись даже повернуть в сторону Андрея голову. — Да, и пришлите ко мне, пожалуйста, горничную почистоплотней.

Нелидов и камердинер вышли. Прислав доктору горничную Лизку, встали у дверей библиотеки, думая каждый о своем.

Андрей горестно размышлял о том, что не будет ему прощения, если отец умрет. А старый Ферапонт, незаметно кося глаза на молодого барина, сокрушался, что ежели умрет старый барин — что, конечно, шибко жаль, — то молодому господину он станет не нужон, и отошлют его в дальнюю деревню доживать свой век, и ладно еще, ежели не придется христарадничать.

Более часа прождали вот так, подпирая плечьми стены, а когда Сторль вышел, кинулись к нему с вопросами.

— Ну, что? Как он?

— Плохо, — объявил доктор. — Он волновался в последнее время? Переживал за что-либо?

— Он много работал, — неопределенно ответил Андрей.

— Что ж, удары случаются и от этого. — Сторль как-то странно посмотрел на Нелидова и, будто решившись, сказал: — У вашего батюшки произошел разрыв кровяных жил и, возможно, образовалась внутримозговая опухоль. Положение весьма серьезное, посему я намерен собрать у вас вечером консилиум из наших ведущих врачей и хирургических операторов. Часов в пять пополудни вас не стеснит?

— Да боже мой, делайте все, что считаете нужным, только спасите отца! — мало не воскликнул во весь голос Андрей. — Прошу вас, помогите ему!

— Я сделаю все, что смогу, — заверил его доктор. — Покуда я пустил у него кровь из шейных жил и велел вашей горничной прикладывать к голове примочки из холодной воды, уксусу и нашатыря. Чуть позже надлежит сделать ему ножную ванну из теплой воды и затем обмазать его икры горчичным тестом. И постоянно поить его яичною водою с лимонным или клюквенным соком. Вы поняли меня?