Махно
Шрифт:
На 4-ый день за мной явился спецконвой, чтобы отправить в контрразведку. Когда я вышел из комендатуры под конвоем, я сразу же увидел на бульваре своего старшего брата Абрама. Оказывается, моя мать, сестра и Наташа приехали в Екатеринослав с тем же поездом,что и я. Они провожали меня до комендатуры. На смену маме и сестре явился мой брат, он сопровождал меня до контрразведки.
Снова Екатерининский проспект, снова улыбающиеся лица прохожих. Город мне кажется по-прежнему веселым и нарядным. То же солнце греет своими лучами и меня, и свободно прогуливающихся людей. Я думаю о равнодушии к обреченным. Вот пробегает газетчик и кричит своим дискантом: - "Разгром красных под Ростовом". И я понимаю, что этот же газетчик недавно кричал о разроме белых под Одессой. Газетчик хочет кушать, одеваться, его мало итересуют и те, и другие. Вот шагает рота солдат, четко отбивает шаг и во все
В степи под Херсоном
Высокие травы,
В степи под Херсоном курган.
Лежит под курганом,
Заросшим бурьяном,
Матрос Железняк -- партизан.
В 1919 году было много Железняков, Фучиков, безымянных героев, погибших не только на фронтах, но и в казематах. Истинными героями мне представлялись не те, кто в открытом поле умирал лицом к лицу с врагом -- это обычный закон войны, герои те, кто остается верен себе в тюрьмах, на этапах, в контрразведках и на плахе. Вот почему истинным героем для меня всегда оставался Артур -- Овод из романа Войнич.
Думы мои прервались, меня подвели к серому домику, расположенному в верхней части Екатерининского проспекта, недалеко от горного училища. Из окошечка выглянул курносый и белобрысый охранник. Тяжелый засов заскрипел, и меня ввели в полуподвальное помещение, провели по узкому и тусклому коридору, звякнули ключи, распахнулась дверь, и я снова оказался в камере.
Но что за чудо? Отныне я не один, камера была переполнена людьми, воздух, хоть тпор вешай, небольшая решетка выходила в узкий переулок, в камере были тройные нары. Но мест не хватало, многие спали на полу вповалку. Лица арестованных желтые, изможденные, глаза блестели лихорадочным блеском.
Когда я вошел в камеру, все заключенные, словно по мановению волшебной палочки, меня обступили, стали полукругом, у всех на лицах был вопрос. Я оказался самым молодым арестантом. Я сразу же среди арестованных узнал знакомые лица, но сделал вид, что я их не знаю. Только через некоторый промежуток времени я заговорил со своими друзьями по подполью. Это были Борис, Эсаул Штейнгауз, Мальчиков, Изя Ольшевский. В камере, к моему удивлению, оказались отец и брат Солнцевой, а рядом, в женской камере сидела ее младшая сестра. Всей этой семье предъявили обвинение в подготовке Бахмутского восстания против деникинцев. Сидели здесь и подпольщики из Павлограда, Новомосковска, Александровска, Токмака.
В камере я узнал много новостей, меня информировали о деятельности Зафронтбюро, возглавляемого Станиславом Косиором. Здесь же я узнал о Чекалине, Онищенко, Ушеренко, Колтуне, Гуренштейне -- они развернули большую работу среди рабочих Екатеринослава, Павлограда и Алесандровска. Знали здесь хорошо и Е. Миронова, Ю. Хуторок, А. Шустера -- они развернули большую работу против деникинцев в Кременчуге и Полтаве. Подпольные газеты "Молот". "Звезда", "Дело революции" имели огромный успех среди рабочих и передовых людей Украины.
Когда я выслушивал все эти новости, внезапно за окном раздались звуки оркестра, играли какой-то бравурный марш, эти звуки так дисгармонировали с нашей камерной обстановкой. В это время все арестованные начали выкладывать на нары все съестные припасы -- это были передачи от родных. Мне тут же в сатирческом тоне сообщили, что вся амера садится за трапезу, когда губернатор приезжает обедать в ресторан, расположенный недалеко от контрразведки. Я тоже вылозжил все свои припасы, переданные мне родными и Наташей. Когда я постелил красивое полотенце на нары, все мои товарищи бросились разглядывать красивые узоры, вышитые на белоснежном полотенце. Только сейчас я понял, что вся эта замечательная вышивка сделана руками Наташи Зарудной. Но я пока ничего не говорил о своем изумительном романе, мне казалось. Что мои чувства не будут поняты. Только своему другу Штейнгаузу, когда мы легли рядом на нары, я подробно рассказал о Наташе Зарудной. Штейнгауз сильно закашлялся, при этом выделялась мокрота с кровью. Откашлявшись, он говорил о том, что жизнь куда красочнее, чем любая теория, хорошо, что революционерам сочувствуют такие люди, как Наташа. Это доказывает верность нашего пути. Такие, как Наташа, по мнению Штейнгауза, тянутся к другой жизни, их собственная жизнь кажется им серой и тусклой. Мы снова заговорили о декабристах, примкнувших к народу, хотя они принадлежали к господствующему сословию.
Меня вызвали на допрос через три дня после привода в контрразведку. Передо мной сидел офицер довольно интеллигентного вида. Он в вежливой
– - Я буквально опешил, никак не ждал этого вопроса. Прежде всего мне пришла в голову мысль, что они хотят Наташу приобщить к моему делу. Офицер заметил мое смущение и сказал: - Не беспокойтесь, молодой человек, Наталья Дмитриевна вне всякого подозрения, она просто женщина и помнит вашу детскую дружбу.
– - Я почувствовал прилив крови к лицу, мне стало жарко. Мой следователь взял папироску, чиркнул спичкой, закурил и начал пускать ртом дымовые колечки. Подсунул мне пачку папирос. Я сказал, что не курю. Снова мне был задан странный для контрразведчика вопрос: - У вас есть какие-нибудь жалобы? Как с вами обращались в комендатуре Синельниково?
– - Опять мне показалось, что здесь замешана Наташа Зарудная, только она могла сообщить о том, как надо мной издевался поручик Мокин. Подумав, я ответил: - В моем положении жалобы бессмысленны. Офицер поднялся, несколько раз прошелся по комнате, а потом спокойно сказал: - Экзекуции мы вас подвергать не будем, в вашем возрасте все поступки еще недостаточно осознаются..., но поскольку нам известно, что вы оставлены в городе на подпольной работе, мы вас и отпустить не можем.
– Вошел конвоир и снова водвдрил меня в камеру.
В моем деле был только один свидетель -- Иван Должковой. Не помню, чтобы в 1919 году было много предателей, хотя я был связан с большим количеством рабочей молодежи и поддерживал связь с большой группой интеллигенции, - и все же "свидетелей" и доносчиков по моему делу не было, кроме провокатора Должкового. В будущем, когда меня допрашивали советские следователи, "свидетелей" и доносчиков оказалось гораздо больше.
В камере я рассказал о странном допросе. Мои товарищи по камере целиком поддерживали версию, что дворянка Наташа Зарудная сдержала свое слово и через своих знакомых облегчила мою участь. Всю ночь я не сомкнул глаз. Положив под голову руки, я снова упорно думал о Наташе. Штейнгаузу я рассказал о своих приключениях в Севастополе. Мы с ним долго говорили о психологии некоторых представителей состоятельных слоев, бескорыстно примыкающих к революционному движению.
Через два дня открылась дверь камеры, и всем нам предложили собираться с вещами и выходить в коридор. Вместе с нами выстроились и женщины, среди которых была сестра Сони Солнцевой, очень симпатичная девушка с такими же большими темно-карими глазами, как у Сони, но глаза были грустные, лицо бледное и даже можно было заметить морщинки в уголках рта.
Вдоль всего коридора, куда мы вышли, стоял конвой с ружьями, а на улице нас ждали верховые казаки. Вначале мне показалось, что такой большой конвой ведет нас на расстрел, но потом я решил, что на расстрел не ведут днем при ярком солнечном свете, да еще по главной улице, где тысячи нарядных дам и мужчин прогуливаются по бульвару. Этапируемых я насчитал 52 человека. Мы двигались спокойным шагом по 5 человек в ряду, я был одет в женскую шерстяную кофту, на голове у меня красовалась студенческая фуражка с треснувшим черным лакированным козырьком, а под левой подмышкой торчала красная подушка, переданная мне еще в Синельниково моими родными. Борис, шагавший рядом со мной, буркнул: -Твоя подушка это наше знамя.- На широких тротуарах Екатерининского проспекта люди останавливались и внимательно всматривались в лица арестованных. Мне показалось, что ни у кого не было злонамеренных улыбок, лица были серьезные и напряженные. Пришла на память картина В.И.Сурикова "Утро стрелецкой казни", где художник изобразил две группы людей, по-разному относившихся к трагедии стрельцов. Даже ребятишки, которые всюду ухитряются увидеть смешную сторону, казалось, смотрели серьезно и с любопытством.
У Садовой улицы этап свернул налево и вышел на огромную площадь, где были расположены друг против друга два острога: арестантские роты для уголовников и политическая тюрьма. Высокие каменные стены политической тюрьмы, узкие железные решетки, круглые башни порождали чувство обреченности, особенно у тех, кто впервые попадает в эти бастионы. "А бедное сердце так жаждет свободы". Я вспомнил, как после февральской революции все двери тюрем были открыты.
Я снова встал перед воротами той самой тюрьмы, перед которой стоял три года тому назад. Но сейчас я здесь стою не в качестве зрителя, а в качестве политического заключенного. Я думал: произошла революция, свергли монарха, а политическая тюрьма осталась. Каким чудом сохранилась эта мрачная бастилия, немая свидетельница людского горя. Стены мрачной тюрьмы как бы хотят сказать: все меняется, но мы остаемся, мы нужны всем властям.