Махно
Шрифт:
Когда я приехал через много лет в Днепропетровск хоронить своего брата, мне сказали, что губернская тюрьма уничтожена, вместо тюрьмы построен Дом советов.
Этап простоял у тюрьмы около часа. Лязгнул железный засов, ворота открылись и нас ввели в ненасытную пасть каменного чудовища. Через эту тюрьму прошло не одно поколение революционеров. Мне жена (она старше меня) потом рассказывала, что и она сидела в этой тюрьме в 1912 году за участие в демонстрации по поводу Ленских расстрелов.
Наш этап разбили на группы, одних сразу увели, женщин оставили на первом этаже, а небольшую группу, в том числе и меня, провели по лестнице на 2-ой этаж, одели в полосатые арестантские костюмы, выдали по паре белья и круглые шапочки, какие в теперешнее время носят академики. Начали распределять по камерам. Меня втолкнули в каменный мешок с узенькой решеткой, выходившей на пустынную Полевую улицу. Я узнал, что нашу камеру называли камерой смертников, что не предвещало ничего хорошего. В нашей камере находилось 18 человек, а в соседней камере было больше 100 арестантов. Начальником тюрьмы был некий Белокоз, он здесь сохранился с дореволюционного времени, моя жена, сидевшая в этой тюрьме до революции, помнит его.
В двух камерах собрался весьма пестрый состав: эсеры, анархисты, большевики, бундовцы, сионисты, махновцы, фальшивомонетчик и просто участники каких-либо выступлений против
Один из сокамерников, Эсаул Штейнгауз, известный впоследствии под псевдонимом "Красный", был хорошо мне знаком. Он был высоко образованным человеком и прекрасным оратором. На одном митинге в Екатеринославе мы с ним встретились впервые, а в дальнейшем судьба довольно часто сводила нас вместе. В 1922 г. В Москве мы вместе поступили в Институт Красной профессуры: он на педагогический факультет, я на философский. Будучи еще студентом этог института, он опубликовал интересную работу "Огюст Бланки", посвященную Парижской Коммуне, в которой, в частности, высказал мысль, что Ленин является больше бланкистом, чем марксистом. В этой работе приводится следующее высказывание Бланки: "Дайте мне группу профессиональных ревлюционеров, и я совершу социальную революцию". Именно это и осуществил Ленин в октябре 1917 г. В 1937 г. Штейнгауза расстреляли, а пока мы, сидя в камере смертников Екатеринославской тюрьмы, много говорили о судьбе ревлюции, совершенно не представляя, каковы будут ее результаты. Один из сидевших в камере махновцев, Москаленко, умный и бразованный человек, убежденный анархист,просидевший мноо лет в царских тюрьмах, своеобразно опровергал марксову теорию эконмического фактора в историческом процессе. Он говорил: "По Марксу получается, что массы трудящихся хотят только есть, а значит историю двигают вперед только голодные. А виновны в их голодном состоянии только помещики и капиталисты. На самом же деле -- продолжал он, народ страдает прежде всего от гсударства: бюрократии, армии и полиции". По его мнению, политика -- решающая сила общественного развития, а в политике надо прежде всего бороться с теми, кто крепко держится за государственное кресло, преследуя только свои личные интересы. Москаленко считал, что Ленин преследует в своих выступлениях только завоевание личной власти, мало думая о свободе народа. В те далекие времена я не был сгласен с такими высказываниями. Но уже в 1921 г., когда по указанию Ленина, кторый стал лавой государства, начали громить рабочие оппозиции, выражавшие интересы коренных рабочих, я начал больше размышлять над позицией таких людей, как анархист Москаленко.
Один из молодых махновцев Григрий Каретников, лично хорошо знавший Махно, близкий родственник знаменитого в те времена атамана Каретникова, одного из ближайших сподвижников Нестора Махно, подробно рассказал мне о жизни Махно. Передаю достаточно точно то, что он поведал мне в тюремной камере.
Батько, Нестор Иванович Махно, родился в бедной крестьянской семьев Гуляй-Поле Александровского уезда, недалеко от Екатеринослава. Рано стал круглым сиротой, нищенствовал, часто спал в стогах сена и конюшнях. Летом батрачил, а осенью и зимой работал у кузнеца подручным за харчи и постель. Самостоятельно научился читать и писать, очень любил приключенческие книги. В 1905 г. примкнул к террористической группе.Они поджигали помещичьи усадьбы, и даже убивали провокаторов и особо жестоких полицейских. За активное участие в террористической группе Махно был осужден на каторжные работы. На каторге он близко сошелся с анархистами, из которых особенно выделялся Волин, по национальности еврей.
Февральская революция освободила Махно с каторги, и он вернулся к себе на родину. В Гуляй-Поле он был избран в рабоче-крестьянский совет, самым свирепым образом расправлялся с помещиками, их земли передавал беднейшему крестьянству. Он пользовался большим авторитетом у себя на родине и на всей Украине. Когда Екатеринославская губерния была оккупирована немцами, Махно создавал партизанские группы из самых удалых ребят и наносил немцам чувствительные удары. Немецкое командование оценило голову атамана в миллион рублей, но никто его не выдавал. Махно пришлось бежать в Москву, где он возобновил свои связи с анархистами. С группой анархистов он снова вернулся на родину., где и создал крупный крестьянский отряд, боролся с немецкими захватчиками и войсками гетмана Скоропадского.Именно в это время Гуляй-польский атаман разработал особую тактику борьбы, воспользовался знаменитой тачанкой. Под видом крестьянских свадеб или похорон отряды Махно на тачанках проникали в районы расположения немецких войск и частей гетмана Скоропадского, стремительно передвигались по тылам Деникинской армии, захватывали вооружение и боеприпасы. Во всех городах, которые хотя бы на короткое время оказывались под властью махновских отрядов, из тюрем выпускали всех заключенных, независимо от их политической принадлежности. Мой сокамерник Каретников продолжал рассказ: - Моему земляку удалось создать несколько крупных отрядов, во главе которых стояли такие атаманы, как Щусь, мой свояк Каретников, Марченко, Василевский, Куриленко и другие.
– - Мой собеседник с восторгом говорил об рганизационном таланте батьки, сравнивал его с предводителями гайдамаков -- Гонтой, Кармелюком и другими вожаками украинских крестьян, боровшихся за землю и волю. Каретников считал, что только Махно искренне хочет передать землю крестьянам. Каретников много рассказывал о съезде махновских отрядов и представителей от 72 волостей и уездов: Александровского, Мариупольского, Бердянского, Бахмутского и Павлоградского. На этом съезде было принято несколько принципиальных решений, в том числе о создании "безвластных коммун". Все отряды махновцев формально были объединены в тдельную бригаду во главе с Махно, подчиненную Советской Заднепровской дивизии, которой командовал знаменитый Дыбенко, один из руководителей Октябрьского переворота. Впоследствии я узнал, что к Махно неоднократно
В конце августа махновцев, сидевших с нами в камере, вызвали на свидание с родственниками. Из деревень им привезли богатые передачи. Они вернулись в камеру с мешками, в которых были украинское сало, жареные гуси, огурцы и помидоры, дыни, яблоки и украинская паляница. Хлопцы все это разложили на красиво вышитых полотенцах и пригласили всех сокамерников к трапезе.Один из махновцев получил записку, искусно втиснутую под шкурку жареного гуся. В ней сообщалось,что скоро батько подойдет с отрядами к городу и всех освободит из тюрьмы. Это известие всех взбудоражило, появилась надежда на освобождение. Ко мне на свидание пришли мать и мой друг Матус Канин. Нас разделяла решетка. Кругм кричали, и со стороны пришедших на свидание, и со стороны заключенных. Мать все время плакала. Матус Канин, выдавший себя за моего брата, как только жандарм отошел, крикнул: - Махно подходит к городу.
– Как-то ночью,когда мы лежали на полу, услышали глухие раскаты. Подумали, что начиается гроза. Бродский, лежавший рядом со мной, сказал, что кто-то на тюремном дворе ударил по пустой железной бочке. Махновцы крепко спали. Над дверью камеры тускло мерцала лампочка, я слышал храп конвоира в тюремном коридоре. Нкинул на голову подаренную мне женскую кофту и тихо подполз к узкой решетке, выходившей на Полевую улицу. Вглядывался в темноту, внезапно блеснула зарница и сразу раздался грохот. Сомнений не было -- это был пушечный выстрел. В тюремном коридоре раздались шаги. Я быстро лег на пол и замер. Вскоре услышал пулеметные очереди. Наступило утро. В соседней камере, самой большой в тюрьме, было необычно тихо. Звякнули ключи, тяжелая дверь нашей камеры открылась, на пороге стояла группа охранников, впереди в черной шинели начальник тюрьмы Белокоз, известный своей свирепостью. Он приказал всем лечь и заявил: - За малейшее нарушение тюремного режима, за громкие разговоры будем расстреливать.
– - Мы тихо лежали на каменном полу, я слышал стук своего сердца. Нас не вывели умываться, только разрешили вынести парашу. Когда мы с Бродским несли парашу, нас сопровождал усиленный конвой. Ночью из нашей камеры увели двоих анархистов, один из них крикнул: - Прощайте, братишки, нас ведут на расстрел!
– - Вскоре на тюремном дворе раздались выстрелы. Ночью никто не спал, каждый мысленно прощался с жизнью. Я почему-то думал не о родителях, а о друзьях -- Матусе Канине, Штейнгаузе, Соне Солнцевой и особенно о Наташе Зарудной. Это были очень тяжелые часы. Вдруг что-то оглушительно треснуло на тюремном дворе, до нас долетел гул большой массы людей, а затем крики: Ура! Братцы, выходи на свободу! Город в руках батьки Махно!
– - В коридоре шум и песня, это был гимн анархистов: "...Довольно позорной и рабской любви, мы горе народа потопим в крови..." В какой-то камере заключенные запели Марсельезу.Мы стали ногами и кулаками бить в дверь камеры, нам казалось, что нас могут забыть. Но вот возле нашей камеры крикнули: - Отойдите от двери!
– - После нескольких сильнейших ударов молотом со стороны коридора дверь камеры сорвалась с петель. Мы с криком ринулись в коридор, бегом спустились по лестнице, влились в поток освобожденных из других камер и , продолжая кричать, выбежали на тюремный двор. Лил проливной дождь. Но мы, вышедшие из Екатеринославской бастилии, мало страдали от этого. Ливень нам даже казался отрадой, мы как бы освежались стихией после наших камер, пропитанных гнилостным и зловонным воздухом параши, а также дыханием обреченных. Впервые в моей жизни я так глубоко ощутил дух свободы. Свобода особенно ощущается, когда люди выходят из каземата.
Когда толпа людей, одетых в полосатые костюмы, вышла из тюремных ворот на площадь, все увидели необычайную картину. На огромном пространстве между двумя тюрьмами стояли сотни тачанок, в которые были впряжены упитанные и красивые кони. На всех тачанках стояли пулеметы, а у пулеметов сидели махновцы в кожаных куртках, поверх которых были наброшены дождевики. Каждую группу заключенных, вытлкнувшихся из тюремных ворот, махновцы встречали криками: "Да здравствует свобода, да здравствует анархия, долой казематы!" Каждому из освобожденных махновцы выдавали украинскую паляницу и колечко колбасы. Поговаривали, что Белокоз -- начальник тюрьмы, не успевший удрать, был сброшен с крыши.
Рядом с губернской тюрьмой находился спирто-водочный завод. Оттуда приходили подвыпившие махновцы, распевали залихватские песни, отплясывали гопака под гармошку и лезли лобызаться со всеми бывшими заключенными. Из арестантских рот были освобождены все уголовники, они почти все сразу же влились в махновские отряды.
На Садовой улице, примыкавшей к тюремной площади, продолжалась перестрелка. В махновцев стреляли с крыш и чердаков слащевские офицеры, не успевшие удрать через мост на Амур -- правобережный район Екатеринослава. Махновцы с белогвардейцами расправлялись беспощадно. Во время этой перестрелки самым глупым образом был убит Бродский, пытавшийся перебежать площадь, чтбы скорее добраться домой.
Очевидцы описываемых событий рассказывали мне о совершенно необычном и молниеносном захвате Екатеринослава армией Махно. Накануне в город въехало много повозок, высоко загруженных сеном. Оказывается, под сеном были спрятаны пулеметы и пулеметчики. Эт повозки рассредоточились по всему городу, поближе к местам размещения офицеров слащевской армии. По какому-то синалу в город со всех сторон на большой скорости с оглушающим гиком ринулись знаменитые махновские тачанки и кавалерийские отряды, и одновременно по всему городу заработали пулеметы, спрятанные под стогами сена.