Макс
Шрифт:
Сергей Сергеевич, как уже говорилось, распахнул дверь, едва не сбив его с ног, и столкнувшись с ним на пороге, рассмеявшись и в то же время весьма решительно отстраняя его рукою, сказал ему, чтобы он — входил, наконец.
— А я и не знал, что здесь — театр.
Но Сергей Сергеевич ничего не ответил на это — вполне наивное замечание; и наверное не услышал его; дверь закрылась; Макс, войдя с улицы (с площади…), различал, в полумраке, лишь смутные очертания лестницы, еще какую-то дверь, и кажется, на стене, еще какие-то плакаты, афиши… и потом увидел, под лестницей, окошечко кассы; и сидевшая в кассе девушка (сообщив ему, между прочим, что это был не кто иной, как… да: Сергей Сергеевич, наш режиссер…) продала ему, на ближайший
Ветер, как сказано, стих (смирился и отправился восвояси…); пошел снег, холодный, липкий и скользкий; на другое утро растаял; и было несколько, между осенью и зимою, странно тихих, пустых и как будто пустынных, очень долго тянувшихся дней, в один из которых (блуждания его сами собою закончились…) он вновь дошел до маленькой площади и снова оказался в театре.
Он не предполагал, разумеется, что это — тоже, если угодно, открытие будет иметь в его жизни какие-нибудь — или, во всяком случае, сколько-нибудь значительные последствия; ни о каких последствиях он и вовсе, должно быть, не думал. Ему, пожалуй, понравилось все это: и маленькая площадь, с ее одиноким фонарем — такая маленькая, что казалось, она возникла случайно, по недосмотру или ошибке: дома, по ошибке и недосмотру, раздвинулись — стоит им сдвинуться вновь, и она исчезнет, превратившись в простой перекресток; — и косые ступеньки у входа, и жестяной, над входом, проржавевший по краю, навес, — и темная, непонятно куда ведущая лестница, и касса под нею, — и нечто вроде фойе, с тремя, кажется, лавками у стены; — и особенно зал: зал — совершенно ясно я вижу его отсюда — напомнивший ему, Максу, зал, к примеру, какого-нибудь, деревенского или, скажем, пригородного кино: тот зал того кино, например, куда он ходил когда-то — еще до августа, еще до начала (и куда мы зашли с ним в последний, темный и пасмурный день, в августе, в начале всего…).
В самом деле, здесь, в театре (на маленькой площади…) — здесь были такие же, как будто вымазанные известкою стены; и такие же фанерные, без обивки, очень старые кресла; и окна, забранные черной, плотной, тяжелой, не пропускавшей света материей, здесь тоже, удивительным образом, были. Здесь была, впрочем и разумеется, сцена (без занавеса…) — там ее, разумеется, не было — здесь были две, почему-то, колонны, справа и слева от ведущего к сцене прохода; и в том месте, где там был вход (справа, если встать лицом к ней, от сцены…) здесь — а впрочем, и здесь была некая, неизвестно куда, опять-таки, ведущая дверь, для зрителей, по-видимому, запретная. Вход же располагался здесь прямо против сцены, на другом конце уже упомянутого мною прохода; Макс, войдя в зал — и тут же вспомнив, тут же узнав его — обернулся: нет, того маленького квадратного окошка (оно могло бы здесь быть над входом, над дверью…) здесь, конечно же, не было.
Он пришел рано; зал, когда он вошел в него, был почти пуст; фанерное кресло заскрипело под ним… да, тем же, протяжным, долгим, пронзительным скрипом. Он встал, осмотрелся — сиденье кресла ударилось, с глухим стуком, о спинку; он снова сел — скрип, ожидание.
И покуда он сидел так, глядя на сцену, и зал, очень медленно, наполнялся людьми — странное, совсем особенное, одновременно тревожное и радостное ощущение охватило его, должно быть: город, улицы, переулки, дома, арки, дворы, и даже маленькая площадь с ее одиноким фонарем, и даже косые, у входа, ступеньки, и жестяной, над входом, навес, — все это исчезло куда-то: и как если бы там, за черными окнами, ничего этого уже не было и быть не могло, но был только зал, была только сцена, две колонны, скрип и стук кресел, зрители, понемногу входившие в зал: — странное, тревожное, радостное, отчасти, по каким-то другим театрам, ему, Максу, уже, конечно, знакомое, но здесь, в этом маленьком зале, отчасти знакомом, особенно острое ощущение — укрытости и в то же время оторванности: от всего, от себя.
И затем погас, разумеется, свет, — и было это единственное, всякий раз волнующее мгновение, когда все затихает, — и нечто уже готово начаться, но еще медлит: неизвестно где, за кулисами, — и вот, вот, наконец, начинается: мгновение, впрочем (так думал, может быть, Макс, сидя в кресле, — и так, во всяком случае, думаю я теперь, здесь, поворачивая обратно…) — мгновение,
Да, ему понравилось все это, еще и еще раз; и хотя, возвращаясь, к примеру, домой (по уже отчасти знакомой ему, пустынной и тихой улице; выходя на проспект и садясь, к примеру, в троллейбус…), он, Макс, ни о каких последствиях, конечно, не думал, — и хотя (так думаю я теперь…) по сравнению с его подлинными открытиями все это отступало, пожалуй, на какой-то второй, задний план и даже казалось, наверное, чем-то, скорее, случайным: — все это, тем не менее — и по дороге, в тот вечер, домой — и на другой день, и через два дня — вдруг — как бы в скобках или, может быть, на полях — отзывалось в нем: его самого, Макса, удивлявшим, должно быть, влечением: к чему-то, еще не изведанному, — ожиданием, тревожным и радостным.
Как бы то ни было, он снова — и снова оказался в театре; входя в зал, перед началом спектакля, увидел вдруг Сергея Сергеевича (устроителя, режиссера…) — и тот, в свою очередь, не только увидел, но и узнал его, к немалому его удивлению, кивнул ему, улыбнувшись, — и пройдя, вместе с кем-то, Максу, разумеется, незнакомым, вдоль сцены, скрылся за уже упомянутой мною, для зрителей не предназначавшейся дверью; Макс, когда спектакль закончился, подошел к ней, постоял у нее — но не решился ее открыть.
И еще через несколько, таких же, пустынных и тихих дней (осень не превращалась по-прежнему в зиму…) он опять увидел Сергея Сергеевича, на мгновенье, в антракте; после спектакля, надеясь встретить его, задержался в зале, в фойе; с пальто в руках помедлил у гардероба; не встретил; вышел на улицу; оглянулся — Сергей Сергеевич шел за ним следом.
— А… это вы тогда мялись в дверях; я узнал вас.
Была поздняя осень, был вечер, сырой и печальный, — и как если бы это само собой разумелось, Макс, замедляя шаги, пошел рядом с Сергеем Сергеевичем, вместе с ним, по пустому и тихому переулку, в какую-то, ему, Максу, как будто незнакомую сторону.
Да, говорил Сергей Сергеевич, отвечая на его вопросы, театр открылся, в общем, недавно, несколько лет назад. Нет, в нем играют не только настоящие, с позволенья сказать, актеры; это нечто вроде студии, если угодно. Ставят ли они какие-нибудь новые спектакли? Конечно. Какие же? А вот какие — если эти названия вам что-нибудь говорят. И даже многое? Тем лучше, тем лучше.
Куда они шли, собственно? Он не знал, куда они шли.
Да, вы правы, это как раз и будет совсем непохоже на то, что мы играем сейчас. Это будет немножко… театр в театре — и о театре (растягивая слова…). Как вы сказали? Известная отстраненность. Вот именно.
— Сама обстановка располагает к чему-то подобному; сам зал, сцена.
Сергей Сергеевич сбоку посмотрел на него.
— Пожалуй.
Нет, он не узнавал ни этих домов, ни этого переулка, ни этой улицы, в которую свернули они — почему-то вдруг замолчав.