Макс
Шрифт:
С Максом же, пускай не совсем всерьез, но все-таки предложившим мне считать, что мы в ссоре, мы не встречались; мы лишь говорили по телефону несколько раз… в марте, кажется, в апреле и в мае.
49
Ну и — что же? Нет, ничего: — ничего как будто и не было теперь в его жизни. Он снова и по-прежнему посещал свое учебное, вновь скажем так, заведенье; он возвращался, как прежде, домой; что-то, конечно, читал; не думал — почти ни о чем.
Это было, в общем, отчаянье (отказ от чаяний, крушенье надежд…): то же самое отчаянье, может быть, которое испытал он когда-то, на какой-то поляне… ему
Он снова встретился с кем-то из своих случайных знакомых позапрошлой зимы; он побывал пару раз на каких-то, как некогда, вечеринках: ему было скучно — и только.
Он встретился — и снова встретился с Алексеем Ивановичем; они не только не возвратились к тому, давнему, разговору, но сидя, к примеру, в его, Алексея Ивановича, как будто настежь распахнутой комнате — говоря с ним о вещах, вполне посторонних, о его (Алексея Ивановича…) естественно-научных, к примеру, занятиях, экспериментах и опытах — он понял вдруг, что он и не хочет к нему возвращаться, что ему уже все равно, все безразлично… Алексей же Иванович (так думаю я теперь…) смотрел, должно быть, на Макса своими удивленно-спокойными, отрешенно-пристальными глазами — как будто предлагая ему начать первым… если он хочет.
Макс, как выяснилось, не хотел.
Да, отчаяние, безразличие: и к себе самому, и к своей собственной жизни — и ко всему остальному. Оно не пугало, но и не радовало его; оно сделалось, почти сразу: привычным; оно было: тягучим, томительным, сонным, дремотным.
— Но ведь это не может быть — навсегда?
— И значит, придется когда-нибудь… все равно, все равно.
Ни о чем не хотелось думать; хотелось: заснуть, спать. И он, действительно, спал: ночью; спал как будто и днем: на ходу; проспал, не заметив их, январь, февраль, март; и только в апреле — тем более: в мае — понемногу и как бы исподволь начал, может быть, просыпаться; вдруг — в какое-то утро — открыл глаза, увидел комнату, — стол, кресло, — чашку, забытую на столе, — книгу, которую он читал накануне, обложкой кверху лежавшую возле кровати; с внезапным удивлением посмотрел на все это; опять заснул — и снова проснулся.
— И вот я лежу здесь, и… что же?..
Нет, ни о чем не хотелось думать; ничего не хотелось; а между тем медленно, медленно, исподволь пробуждалось в нем что-то; какая-то, как будто светящаяся, но совсем крошечная, едва различимая точка появлялась, вспыхивала в темноте, — в пустоте, — со всех сторон, изнутри и снаружи, его окружавшей… вспыхивала, вспыхивала — и гасла; вспыхивала — и вновь исчезала, погаснув, в той темноте, пустоте, из которой она и возникла; вспыхивала — и вспыхнув, освещала на мгновение темноту, пустоту, из которой возникла она, в которую вновь возвращалась. И чем дальше шло время, с тем большим, но по-прежнему безразличным, как будто отрешенным от себя же вниманием следил он за ее появлением, пробужденьем чего-то; и с тем большей, но по-прежнему отрешенной, к себе самой как будто безразличною радостью — с чувством и вздохом внезапного, всякий раз, облегчения, успокоения — возвращался он в эту огромную, все шире и шире — чем чаще он из нее выходил и чем чаще в нее возвращался, тем шире, тем яснее в нем раскрывавшуюся, — прохладную — как весенний какой-нибудь воздух — прозрачную, удивительным образом, темноту, пустоту; закрывал глаза; вытягивался под одеялом; засыпал; исчезал.
— И
Подолгу и очень подолгу, в иные дни, от неописуемого, к примеру, свободные, лежал он так, все забывая… и затем вдруг вставал; одевался; и выпив кофе, шел, предположим, к реке — как когда-то: год назад, три года назад.
И все опять повторялось, конечно, на этих, тоже, прогулках; и деревья, с уже намечавшимися, может быть, листьями, и еще совсем редкая, робкая тень их на мокром асфальте, и тихий, быстрый, вдруг отчетливо-острый запах земли, зелени, влаги, и блики, и отблески солнца, пробегавшие по воде: все это, в своем безмятежном безмолвии, вновь, как некогда, что-то, по крайней мере, сулило ему, звало и манило; и он, Макс — пусть нехотя и как бы уже по привычке — но все-таки откликался на этот зов, этот оклик; и значит, вновь, как некогда, заставлял себя: видеть, смотреть; и принуждал себя, по привычке, к усилию; и ловил свою мысль, собирал свои мысли; они же вновь, разумеется, от него ускользали; и обращенные к кому-то другому, кружились, путались, ему уже неподвластные.
Все было так же: все повторялось. А между тем, он, Макс, — он знал все это уже наизусть; он смотрел на все это — откуда-то, со стороны: из того безразличия, может быть, которое уже не покидало его.
Он знал все это — наизусть; все это было ему — уже почти, пожалуй, неинтересно.
И значит… и значит, вновь, как некогда… когда это, где это было?.. отошел он — на полшага в сторону: от своей собственной жизни; и — и вновь, как некогда, некий — на сей раз влажный, весенний — ветер пробивался, может быть, сквозь этот зазор, эту щель.
И вдруг останавливаясь, глядя на воду, вспоминал он, может быть, море, сосны и облака… и вновь забывая их, все забывая, шел дальше, все дальше, по набережной.
— Да, вот… вот я иду здесь… И вот деревья, и почти уже листья, и тень, и блики, и отблески… И вот она… да, вот она, эта… как я думал когда-то?.. эта единственная, эта неподвижная точка — во мне, с которой, только с которой, я могу их увидеть… и вижу. Да, вот она, эта точка… Она есть — ее не было… она вспыхивает — она гаснет… Вспыхивает — и гаснет… вспыхивает — и гаснет…
— Ну и пусть… ну и пусть…
И чем дальше шло время, с тем большим, как сказано, но по-прежнему и по-прежнему безразличным вниманием следил он за ее появлением, пробуждением… и с тем большей радостью, исчезая, возвращался, вместе с ней, в пустоту, в темноту, все шире и шире, в нем самом, раскрывавшуюся.
И все исчезало в ней; все стихало вокруг; и вновь останавливаясь, закрывая глаза, как будто проваливался он: куда-то… и — и опять открывая их, видел, всякий раз неожиданно, мост, уже появившийся, быки и сваи его вдалеке, блики, отблески, деревья на том берегу, и какой-нибудь, к примеру, прогулочный, белый, маленький катер, выплывавший из-под моста, медленно-медленно приближавшийся, проплывавший, и волну, расходившуюся за ним, с тихим, но вполне отчетливым звуком ударявшуюся о гранит.
— И чего я хотел, к чему я стремился?.. Все правильно, все так и должно быть…
А там, в конце набережной, — там стояла — и до сих пор стоит, быть может? — одна — в конце набережной одна-единственная скамейка; почти всякий раз садился он на нее; исчезал в пустоте; видел реку; вспоминал, может быть, что-нибудь… далекое, очень далекое, уже отступившее. Море? — море, конечно… и, конечно, спектакль… и какую-то, и еще какую-то осень… бульвар и аллею… и прошлую зиму, беду… и то мгновение на той, какой-то, поляне…