Максим
Шрифт:
Девушка явно хотела сдерзить, но зевнула, уже на ходу раздеваясь, ушла в другую комнату и, как убедилась старшая сестра, тут же завалилась спать.
– Гипноз?
– возвратившись поинтересовалась Синичка.
– Не знаю, - вздохнул Макс.
– Понимаете, на меня всё это так неожиданно свалилось и всё так вскачь несется, что нет времени самому себе что- то объяснить. А когда появляется время, чаще всего по вечерам, я начинаю думать и тут же засыпаю. Это вы обещались объяснить.
– Но я о тебе ничего не знаю, добрый мальчик, - перейдя на "ты" возразила
– Да нет. Некогда было. Да и… вообще.
– Я тебе потом покажу. Но чтобы что- то объяснить, нужно что- то проанализировать. Вот расскажешь поподробнее.
– Хорошо. Потом. Продолжим, - прервал беседу Макс и со вздохом направился к кроватке.
– И еще - положила руку на голое плечо Синичка.
– Ты все время вздыхаешь и даже стонешь. Что, так плохо? Только честно.
– Что Вы! Все идет хорошо. Просто больно.
– Алеше?!
– Да нет же. Мне. Немного. Но все- все. Не мешайте.
Накануне Макс не растрачивал силы на другие чудеса, поэтому целительство давалось проще. Ну, не проще, а просто сил было побольше. Реже приходилось отдыхать, эффективнее было воздействие на организм ребёнка, легче переносилась боль. К утру он практически всё закончил.
– Неплохо было бы ещё один сеанс. Общеукрепляющий. Именно по всем этим новым соединениям пройтись - туманно объяснял он, собираясь. Но у меня сегодня в три церемония подведения итогов, а потом из гостиницы наверняка выселят. Ехать надо.
– Тебе что, оплатить гостиницу? И вообще, можешь остаться здесь, сколько надо.
– Ну да, сестричка Ваша загрызет.
– Тебя загрызешь! Не прибедняйся. И потом, я ее знаю. Она дерзит тем, кто ей понравился. Этакая рефлекторная самозащита.
– Ясно, - расцвел вдруг Максим.
– В общем, если сегодня начнет ходить, много не давайте. Ножки слабенькие, не тренированные. И кости еще хрупкие. Поэтому очень осторожно. А потом…
– Что ты сказал? Нет, что ты сказал?
– начала вдруг трясти Макса за куртку журналистка.
– А что я сказал?
– испугался такой реакции юноша.
– Повтори, что ты сказал, - с ненормальной настойчивостью повторила молодая женщина.
– Я говорю…что пока надо очень осторожно. Ножки слабые… хрупкие. Поэтому, когда он сегодня пойдет…
– Вот! Ты действительно это сказал! Пойдет. Сегодня пойдет! Госспоодии, - протянула, чуть ли не причитая Синичка.
– Если это случится… Если это случиться! Все отдам. Душу свою отдам!
– Да пойдет, пойдет, - обнимая разрыдавшуюся женщину и осторожно вытирая ей слезы, уверил Максим.
– Если не лентяй, конечно.
– Он? Лентяй?
– сквозь слезы улыбнулась журналистка.
– Да за ним, когда он ползает, не угонишься.
– Тааак! Ну, я что- то такое подозревала!
– прокомментировала увиденное Татьяна.
– А ты еще спрашивала, " зачем ему это", зачем ему это", - вот, оказывается зачем!
– Молчать! Пока. Не. Пойдет. Алексей.
–
– скомадовал обличительнице Максим.
– До свидания!
– обратился он уже к журналистке. И как случиться - сразу позвоните.
– До вечера! Обязательно позвоню!
Татьяна не прощалась, озабоченно ощупывая губы, подбородок и щёки.
А Максим, выйдя на еще пустынную улицу и вновь присев на знакомой скамье скверика, вдруг почувствовал прилив счастья. Такого светлого и пронзительного, что аж зажмурился, словно от вспышки. Вспоминая радостно- изумленный взгляд несчастной матери, ее светлые слезы, Макс еще раз убедился, что все- таки лечить радостнее и светлее, чем убивать и калечить. Хотя и, почему-то, больнее. Но стоит, стоит, стоит. Даже ради вот таких ослепляющих мгновений счастья стоит. Он перевел дух, сполна насладился своей радостью, затем, пошатываясь побрел к метро. Следовало отоспаться перед всеми этими беседами и церемониями.
Журналистка сегодня в редакцию не пошла. Ждала чуда и шастала по Интернету - искала сведения о предстоящих сегодня в три часа церемониях. Когда проснулся Алешка, она прервала это занятие, привычно посадила подвижного, как ртуть ребенка на пол и с трепетом стала ждать. Видя и чувствуя напряженно-нервное состояние сестры, села рядом и обняла ее Татьяна. Мальчик озадаченно посмотрел на почему- то молча глазеющих на него родных людей, по привычке ползком направился к ним, но затем вдруг встал, сделал пять - шесть робких, но быстрых шажков. Плюхнувшись на мягкое место, Алеша переосмыслил происшедшее и возобновил передвижение новым способом, добравшись на этот раз до матери.
– Свершилось! Свершилось! Свершилось!
– шептала та, сжимая сына в объятиях и давясь слезами.
– Звони. Звони немедленно - прорезался голос у тоже всхлипывающей Татьяны. Глядя на рюмзающих взрослых, скривился, собираясь заплакать, и ребенок.
– Ну-ну, Лешок!
– все хорошо!
– подхватилась и бросилась к телефону журналистка.
– Не отвечает. Пошлю сообщение. Так и напишу:"Свершилось!".
– Он еще сегодня придет?
– Да, обещал. Надо будет закрепить. Только давай смотреть. Он сказал, чтобы Лешка не усердствовал пока.
– "Он" - кисло усмехнулась девушка. Скоро с большой буквы будешь говорить - "ОН". Как о святом.
– Не ерепенься, - ответила старшая сестра, счастливыми глазами наблюдая за следующей попыткой ребенка по освоению нового способа передвижения.
– Ты сама уже видишь, что не права, что плохо думала о человеке и что просто его оскорбила. А "он" - потому, что знаю только имя. Давай лучше потеребим в Интернет. Может, найдем что? Где-то что-то в три часа. Какая-то церемония.
– Ну, одну я сама знаю. Сегодня подведение итогов математической олимпиады. Это всем известно. Призы шикарные. Ну, это не про твоего героя. Судя по всему, он у тебя больше гуманитарий. И вообще, судя по поведению, он хлопчик продвинутый. Поёт, танцует, компру достает, лечит, обнимает… - бурчала девушка, вытаскивая, тем не менее, на своём компе сайт университета.