Максим
Шрифт:
– Не знаю, - улыбнулся отец. Ну, не секречу, честное слово, не знаю. Так, делаю некоторые выводы из наблюдений.
– А ты, ты - то как? Прошел?
– Ну, то что проходил, прошел. Причем тьфу- тьфу- тьфу-, он постучал по скамейке - что говориться "на ура". Сам не думал… Но еще все впереди. Хотя уже намекают, что отсюда домой не вернусь.
– Это как?
– оторопел сын от таких слов родителя.
– Вот так. Отсюда - и сразу в столицу, в центркомиссию.
– А-а-а. Ну, пап, так больше не пугай. А то также и у меня может получиться - отсюда домой не вернусь.
– То
– Ну да. Что-то они заволокитили, а столичные ждать не будут. Поэтому победители - сразу туда. Ну, наверное, домой на денек все- же дадут съездить.
– Тоже самое. Значит, летим параллельными курсами, сынок?
– Значит. А что ты проходил?
Далее разговор шел о передрягах, поджидающих на медкомиссии каждого, мечтающего стартовать в космос.
Уже перед самым расставанием юноша коснулся волнующей него темы.
– Пап, а как ты смотришь на удочерение?
– На что?
– опешил, не ожидавший ничего подобного Белый- старший.
– Ну, взять из детдома девочку?
– Какая-то новая блажь?
– нахмурился отец. Лет через пять - десять ты и так приведешь в дом девочку. А потом - внуков… Ладно, выкладывай.
– Понимаешь, пап, она там такая несчастная… И тоже Белая.
– Нет, не понимаю. Где "там", почему белая, и кто такая. Давай, по порядку.
О причинах посещения детдома Максим конечно соврал, но об остальном рассказал подробно. Отец выслушал хмуро и сосредоточенно.
– Есть такое понятие, сострадание, сынок, - подытожил он хмуро. И хорошо, что оно в тебе проснулось. Но всем не поможешь.
– А ей, конкретно ей?
– с мольбой перебил подросток.
– Пойми, Максим, это же не зверюшка, не наш с тобой хомяк. То его сбыли соседке - и голова не болит. А девчушку кто смотреть будет? Да что я говорю- "смотреть", - поправился Белый Петр. Кто вообще с ней все время находиться будет?
– Но па, она уже не маленькая. Ты не понял. Она с виду маленькая, а так с осени ей в первый класс, - умолял Макс. Ну, конечно же, я. У нас многие ребята опекают своих младших. И потом, - вдруг озарило его.
– Я же через два годика в училище. Совсем один останешься. А так - дочка.
Это сработало. Может, по наитию, задел он самое больное место отцовой души. Может, страшился он такой судьбы? А здесь выход - продление твоей прямой жизненной необходимости. И сломал, сломал сын Белого - старшего.
– Надо подумать. И потом - мы же с тобой сейчас как на распутье. Куда судьба потянет? А если туда - он показал на загорающиеся в еще голубом небе звезды. И надолго? Что тогда?
– Я справлюсь. Ну, справлюсь же, папуля. А потом мы тебя дождемся и вместе гордиться будем.
– А если во время, когда ты будешь уже в училище?
– Но ведь все равно, папа, она уже будет наша, а не сирота какая- то. Ну не будет ей хуже, не будет.
– Ладно. Давай адрес. Будет время - проскочу, посмотрю на твою протеже. Надо же. Другие сыновья внуками награждают, дедами делают, а этот - мне мою же дочь дарит, - бурчал, слегка уворачиваясь он бурных объятий сына, побежденный летчик.
Глава 33
В
И уже поздно ночью, когда спала наседка, спали отличники и отличницы, Максим стоял на убогом гостиничном балкончике с Татьяной и рассматривал звезды. Балкон выходил на обратную от центра города сторону, и всевозможная реклама не мельтешила в небе. Балкон был восхитительно тесноват для двоих, и поэтому беседа получалась откровенной, как в давно позабытые времена.
– И все- таки признайся, псих, ну чего ты среди ночи голый на балкон вылазишь и на луну таращишься? Может, еще и воешь? Мне с моего балкона не слышно. Ты что, лунатик?
– Ну, не совсем же и голый, - пошутил Максим. Просто… люблю. Очень люблю небо, звезды. Луну. И от них заряжаюсь какой- то энергией.
– Чудак - дернула девушка плечиком.
– "Чудак" - горько передразнил ее юноша.
– Теперь "чудак". А помнишь, как я первый раз отвел тебя своей тайной тропкой к аэродрому? И потом мы лежали на траве, смотрели в небо… И оно было голубым- голубым… А я рассказывал тебе о тех красавцах, которые откинув крылья, отдыхали перед полетами? И о тех, кто их проектировал. Испытывал. Летал. И ты сказала… ты сказала - он осторожно положил руки на узенькие девичьи плечи.
– Да, помню. Конечно помню, Макс. Я сказала, что никогда так не видела неба. Не видела так этих унявшихся, наконец, самолетов. Что теперь тоже люблю. И отдам этому жизнь… Ничего не изменилось, Макс. Ничего…
– Тогда почему?
– повернул он девушку к себе лицом.
– Изменился ты. С Котом это - так. В конце концов я свободная девушка - усмехнулась она. Не обручена и даже не помолвлена. А тебя, - она пристально смотрела прямо в глаза своим зеленым взглядом - тебя я вправду боюсь. Эти странные танцы жуков и цветов, эти невероятные прыжки, эти жуткие переговоры с покойницей… И это ведь не все Макс. Не все, правда? Я боюсь, что и Косточкин сон - тоже правда.
Максим неопределенно пожал плечами и покивал головой. Что она успела разболтать подружкам?
– Вот видишь, правда. И мне просто страшно. И пока ты мне всего не объяснишь, между нами ничего не будет. А я имею право спросить. Потому что… - она притянула юношу за ворот рубахи к себе и крепко поцеловала, после чего метнулась с балкона.
– Подумай до завтра, - шепнула она уже в дверном проеме.
Но завтра думать об этом разговоре не пришлось до самого вечера. С утра Максим, выполняя данное себе же обещание, покатался в троллейбусах, потом - и в автобусах. К началу олимпиады он примчался в приподнятом и даже озорном настроении. И когда ему надоело слушать приветственные разглагольствования весьма упитанного дяденьки - начальника, подросток вспомнил ощущения, которые испытывал после клизмы, и щедро поделился ими с выступающим. Тот немедленно схватился за выдающееся во всех смыслах брюшцо и колобком выкатился из аудитории.