Малахит
Шрифт:
— Тогда что?
— Портал? — предположил Вадим. — Проход между мирами? Ведь проход должен быть, иначе как Аделаида попала сюда, как сюда попал пес?
Пес радостно гавкнул и, зубами схватив Вадима за край куртки, потянул к Речному столбу.
— Похоже, я прав!
— Это же просто собака. Как будто она могла понять, что ты сказал.
— Ну пошли, посмотрим, — Вадим в эту минуту больше всего был похож на таксу, которой не терпится нырнуть в лисий ход.
— Стой! Ты с ума сошел. Куда ты собираешься лезть? Кто тебе сказал, что эта штука не опасна?
— Я себе не прощу, если не посмотрю на это собственными глазами.
— Дурак! — крикнул Паша, но было поздно.
Вадим уже
— Ты как хочешь, а я… — с вызовом сказал он, шагнул вперед, и в мгновение ока стал речной рябью.
Отчаяние. Отчаяние, и больше ничего. Паша обернулся на тетушку. Аделаида молча смотрела на него.
Конечно, он пошел к столбу. Перед самым кругом Паша, бог знает для чего, посмотрел наверх, туда, где жемчужно-голубой столб целовал жемчужно-серое небо. Там летели серые голуби. Два, а может быть, три. Паша шагнул к камню.
Ощущение было неприятное. Кожа покрылась мурашками, словно он вышел после долгого купания на холодный ветер. В горле тоже похолодело, и Паша вспомнил, как глотал холодный резиновый шланг для гастроскопии. Потом он ослеп.
После того, как Паша шагнул, прошла секунда, и что-то мягкое и упругое коснулось его лица. Паша шатнулся в сторону, и тут же что-то острое больно ударило его в голову — что-то, что зацепилось за высокий ворот его свитера. Он запаниковал и закричал, побежал, пытаясь стряхнуть с себя то, что запуталось в петлях свитера. Он упал, потому что пробежал всего два шага и ударился лицом о какую-то преграду. Потряс головой, чтобы прийти в себя, и тут услышал голос Вадима:
— Тихо! Тихо-тихо-тихо… — Все, все. Мы под землей. Это земляная пещера.
Возле Пашиного горла вновь что-то забилось, и он в отчаянии попытался схватить это рукой. Пальцы сомкнулись на чем-то живом, теплом. У этого живого отчаянно стучало в груди маленькое испуганное сердце. Голубь. Отлегло от сердца. Сюда попал голубь. Паша аккуратно прижал его крылья и отцепил застрявший коготок. Прикрыл голубя лацканом куртки и вгляделся в темноту. Она оказалась не такой плотной, как показалось с испуга, и Паша увидел выход. Свет закрывали густые кусты лещины, росшие перед пещеркой. Пробравшись через орешник, Паша вышел на обычное русское поле, полого спускавшееся к речке. Первым делом бережно достал из-под куртки испуганную птицу и подбросил вверх. Голубь со свистом забил крыльями и исчез, растворившись в сером небе.
«Ну что ж, — невесело подумал Паша, — если он смог, я тоже смогу».
— Ну и вид у тебя, — сказал подошедший сзади Вадим.
Паша поднес руку к виску: по нему текла кровь из ранки, нанесенной птичьим клювом. На шее саднила пара царапин от когтей. А когда Паша опустил глаза, ему стало совсем нехорошо: вся левая часть кожаной куртки была забрызгана черно-белым голубиным пометом.
— Вот это значит — испугался, — с шутовским уважением сказал Вадим, и Паша рассмеялся.
— Придурок ты, Вадик, — сказал он беззлобно и прибавил, — давай осмотримся.
Они прошли несколько шагов вперед и, обернувшись, увидели, что пещера скрывается в небольшом лесочке. В поле лесок выдвинул десант из зарослей орешника, за пещеркой щерился еловыми ветками, по краю украсил себя плоской берез.
Молодые люди пошли вперед, к речке, неширокой — Пес перепрыгнул бы ее без труда, — и совсем мелкой. Дно было каменистым, над ним скользили пескарики. Паша наклонился к воде, чтобы отмыть изгаженную куртку, и замер, восхищенный. Камешки на дне, которые казались такими обычными издали, вблизи производили неизгладимое впечатление. Они складывались в узор, но узор был неуловим, как течение речной воды, и отведя глаза, невозможно было восстановить его в памяти. Камешки были серыми, черными и красными,
Ошарашенный, он поднял глаза и понял, что свет только отражался от чистой речной воды. На самом деле он бил из-за туч, которые стремительно расходились, обнажая небо.
Паша обернулся, стремясь как можно полнее запомнить этот миг: ему казалось, будто солнечный дождь извергся на землю. Заблестела молодая, умытая дождем зелень деревьев и трав. Загомонили птицы. Прозрачная речная вода покрылась золотой сеткой солнечных бликов. Бурые спинки пескариков скользили под этой сеткой, и казалось, что течение перекатывает сотни золотых колечек, украшенных петерситом и темной яшмой. Теплый ветер ударил в лицо, тонкой лентой вплелся в волосы. Паша не выдержал и, как ребенок, раскинув руки, побежал навстречу ветру.
Он взбежал на ближайший пригорок и замер вновь: там, впереди, каменные белые стены отражали теплый металл солнечных стрел и горели, сдаваясь, желтым огнем. Замок. Настоящий замок, не руины. Яркие, крепкие полотнища флагов на флагштоках.
Это была другая страна. Паша опустился на колени.
Глава 4 Крысеныш и Золотко
Мальчика называли Крысеныш — другого имени у него не было. Он жил в трактире большого села: за пивными бочонками у него был похожий на нору закуток. Выходил он оттуда только по ночам, чтобы сделать в трактире всю грязную работу, за что и получал от хозяина еду и угол. Все остальное время он спал или просто сидел в своем углу, и только самые внимательные посетители трактира могли заметить, как в промежутках между бочками мелькает бледный серп его профиля, украшенный маленькими подслеповатыми глазками и неестественно острым носом.
Был полдень, девушки едва успевали разносить плошки с горячей похлебкой. В сторону бочек никто не смотрел, и Крысеныш мог заняться своим делом. Он сгреб в сторону тряпье, заменявшее ему постель, отодвинул несколько тонких дощечек и скользнул в вырытый им ход. Ход вел недалеко: в сарай, своей задней стеной примыкавший к стене трактира. Хранилась в сарае всякая рухлядь: ломаные столы и стулья, битая, но почти целая посуда, запачканные донельзя скатерти… Хлама этого было так много, что к задней стене от выхода пробраться было нельзя, и уже давно. Здесь шастали только крысы, да две кошки-охотницы, которые умудрялись выжить в схватках с ними, но неизменно оставляли в жертву кладбищу стульев то кусочек уха, то клочок кожи. Только они были свидетелями и живейшими участниками крысенышевой тайны. Там, куда вел его ход, он расчистил небольшую площадку. Скатертями, наброшенными на рухлядь, определил ее границы, превратив таким образом в комнату. Починил маленький столик и стул — они заняли свое место у дальней стены. Перетащил сюда часть своего тряпья и соорудил постель, накрыв ее свежей — украденной у хозяина — скатертью. Получилась вполне уютная комнатка: альков крысенышевой королевы.
Сам предмет поклонения спал, тяжело дыша и похрюкивая заложенным носом. Это была тоненькая девочка лет восьми. Ручки — тростиночки, на предплечье — синяк из тех, что появляются у светлокожих людей просто так, ни с чего. Волосы — тонкие, мягкие, спутанные. Челка, разбившись на прядки, прилипла к потному лбу. Девочка спала прямо в одежде: в рваных чулках и платье без рукавов, сшитом из куска грубой серой ткани. На пол сполз коричневый дорожный плащ, который служил ей одеялом.
— Золотко, — тихонько позвал Крысеныш, — проснись, поешь. Золотко!..